|
Нет, пусть у меня сердце разорвется, не хочу я тебя такого, не хочу! - Не говори мне об этом, не то я взбешусь! Пресвятая богородица, спаси и помилуй! Да не захочешь ты добром пойти за меня, силком возьму, хоть бы вся голытьба из застянков, хоть бы сами Радзивиллы, сам король и все черти рогами тебя обороняли, хоть бы душу дьяволу пришлось продать... - Не поминай нечистого, услышит! - вскричала Оленька, протягивая руки. - Чего ты от меня хочешь? - Будь же ты достойным человеком! Они оба умолкли, и в покое воцарилась тишина. Слышно было только, как тяжело дышит пан Анджей. Его все-таки проняло от последних слов Оленьки, совесть в нем заговорила. Он чувствовал себя униженным. Не знал, что ответить ей, как оправдаться. Быстрыми шагами стал ходить по комнате; она сидела неподвижно. Облако раздора повисло над ними, обиды и раздражения. Тяжело им было обоим, и долгое молчание становилось все несносней. - Прощай! - сказал вдруг Кмициц. - Поезжай, пан Анджей, и пусть бог наставит тебя на путь истинный, - ответила Оленька. - Поеду! Горько было твое питье, горек хлеб! Желчью и оцтом меня тут напоили! - А ты думаешь, пан Анджей, что меня сладостью ты напоил? - ответила она голосом, в котором дрожали слезы. - Прощай! - Прощай! Кмициц шагнул было к двери, но вдруг повернулся, и, подбежав к панне Александре, схватил ее за руки. - Господи, неужто ты хочешь, чтобы я в дороге мертвый упал с коня? Тут Оленька дала волю слезам; он обнял ее и держал, трепещущую, в объятиях, повторяя сквозь стиснутые зубы: - Бей же меня, кто в бога верует, бей, не жалей! - Наконец он не выдержал: - Не плачь, Оленька, ради Христа, не плачь! В чем я перед тобой провинился? Я все сделаю, что только ты пожелаешь. Отошлю их прочь. В Уните все улажу, жить стану по-иному, потому что люблю тебя!.. Ради Христа, сердце у меня разорвется... я все сделаю, только не плачь... и люби меня хоть немножко!.. Так он утешал ее и голубил, а она, выплакавшись, сказала ему: - Поезжай, пан Анджей. Господь примирит нас. Я на тебя не в обиде, только болит мое сердце... Луна высоко поднялась уже над белыми полями, когда пан Анджей отправился в Любич, а за ним тронулись шагом солдаты, вытянувшись лентой на широкой дороге. Они ехали не через Волмонтовичи, а прямиком через болота, скованные морозом, по которым сейчас можно было безопасно проехать. Вахмистр Сорока поравнялся с паном Анджеем. - Пан ротмистр, - спросил он, - а где нам в Любиче остановиться? - Пошел прочь! - ответил Кмициц. Он ехал впереди, ни с кем не говоря ни слова. В сердце его кипели горькие чувства сожаления, порою гнева, но прежде всего досады на самого себя. Это была первая ночь в его жизни, когда он держал ответ перед совестью, и упреки ее были тяжелей самой тяжелой кольчуги. Ехал он сюда, а за ним дурная слава бежала, и что же он сделал, чтобы поправить ее? В первый же день позволил товарищам в Любиче стрелять и распутничать и солгал, будто сам не распутничал, а на самом-то деле распутничал, а потом каждый день позволял им бесчинствовать. Дальше: солдаты обидели горожан, а он усугубил эту обиду. Хуже того, набросился на поневежский гарнизон, людей избил, офицеров голыми гонял по снегу. |
