|
Тут он расчувствовался, вспомнив о молодости и невинности племянника, и стал превозносить щедрость, с какой тот выставил для Речи Посполитой целую сотню отличных ратников. И военный совет снизошел к просьбе дяди. Утром шестнадцатого июля, буквально накануне осады и битвы, сын средзского старосты с двумя десятками слуг открыто уезжал из стана домой. Толпы шляхты провожали его из стана градом насмешек, а предводительствовал ими Острожка, который издали кричал вслед уезжавшему магнату: - Вельможный пан, дарю тебе к фамилии прозвание deest! <Отсутствует; здесь: дезертир (лат.).> - Виват Деест-Грудзинский! - орала шляхта. - И не плачь ты о дядюшке! - продолжал кричать Острожка. - Он, как и ты, презирает шведов, пусть они только появятся, наверно, тотчас покажет им спину! Кровь бросалась в голову молодому магнату, но он делал вид, что не слышит оскорблений, только шпорил коня да расталкивал толпу, чтобы поскорее выбраться из стана и уйти от своих преследователей, которые в конце концов, не глядя на его род и звание, стали швырять в него комьями земли и кричать: - Труси, труси, трусливый заяц! Улепетывай! Ату его! Ха-ха! Серый! Поднялся такой шум, что прибежал сам воевода познанский с несколькими ротмистрами и стал успокаивать толпу, объяснять ей, что Грудзинский взял отпуск только на неделю по очень важному делу. Но дурной пример заразителен, и в тот же день нашлось несколько сот шляхтичей, которые решили, что они не хуже Грудзинского, и тоже бежали, только с меньшей свитой и с меньшим шумом. Станислав Скшетуский, ротмистр калишский, племянник Яна Скшетуского, знаменитого участника битвы под Збаражем, рвал на себе волосы, потому что и его мужики, по примеру “господ”, стали “утекать” из стана. Снова был созван военный совет, в котором непременно хотели принять участие целые толпы шляхтичей. Ночь пришла тревожная, полная криков и свар. Все подозревали друг друга в намерении бежать. Возгласы: “Или все, или никто!” - передавались из уст в уста. Каждую минуту распространялся слух, будто воеводы уходят, и тут поднималось такое смятение, что воеводам пришлось несколько раз показываться возмущенным толпам. Более пятнадцати тысяч человек простояли верхом до рассвета, а воевода познанский ездил вдоль шеренг, обнажив голову, подобный римскому сенатору, и то и дело повторял великие слова: - Братья, с вами жить и умирать! В некоторых местах его встречали кликами: “Виват!” - но кое-где слышались насмешливые возгласы. Он же, едва успокоив толпу, возвращался на совет, усталый, охрипший, упоенный величием собственных слов и убежденный в том, что в эту ночь он оказал отчизне незабываемые услуги. Однако на совете слова не шли из его уст, в отчаянии он только теребил хохол и бороду и все повторял: - Если можете, посоветуйте, что делать! Я умываю руки, ибо с такими солдатами обороняться нельзя. - Ясновельможный воевода! - возражал ему Станислав Скшетуский. - Сам неприятель положит конец своеволию и смуте. Стоит только зареветь пушкам, стоит только начаться осаде и обороне, и та же шляхта ради спасения собственной жизни должна будет драться на валах, а не бунтовать в стане. Так уже не раз бывало! - Чем нам обороняться? Орудий нет, одни только пушчонки, которые годятся разве только для салютов на пиру. |
