Сам же он и его люди изготавливали метательные снаряды, сиречь боеприпасы. Потому как к этому он и готовился, в общем-то, пусть и не в таком масштабе.

Этим ныне и занимался, вместе со своими людьми.

Широко и богато.

Даже всякие специальные пакости «лепили», вроде махоньких полых керамических скорлупок для пращей с наполнением их смесью толченой горчицы с перцем. Дабы, раскалываясь при ударе, они давали облачко едкой для глаз и легких пыли.

Эти специи мало-мало уже завозили. Для еды. Так как Берослав устал уже от пресной пищи, поэтому и закупал как перец из Индии, так и горчицу, которую широко выращивали в бассейне Средиземного моря[1]. Вот сейчас эти невеликие запасы мололи, перемешивали, и старались изготовить импровизацию на тему химического оружия.

Против толпы — самое то.

Раз-раз и натиск сорвался, так как дышать темно и воздуха не видно. Местные же воспримут как колдовство — не иначе.

В дополнение к ним делались и снаряды побольше, которые глазировали и заполняли древесным спиртом. Да, не напалм. Но на безрыбье и такое сойдет…

— А может, ну его? — сменил зудящего Боряту «мухомор».

— Ты о чем?

— Ты же сам сказал, сколь много германцев придет. Тысячи и тысячи. А ну как они нас сомнут?

— И что?

— Может быть, ополченцев не мучить? А дружинникам отправиться на катамаранах в набеги? И все лето терзать супостата? А потом еще и еще, не давая им продыха.

Князь промолчал.

— Да ты сам подумай. Вот налетели дружинники на стоянку гётов али квадов. Закидали их дротиками да пилумами. Или даже нахрапом навалились, перебив всех. И сразу же ушли. Почти четыре сотни ратников в кованом железе. Кто против них устоит?

— И много ты так думаешь навоевать?

— Сам же говорил, что так можно.

— Со слов Гатаса и Валамира у гётов и квадов вся знать и их дружины ныне конные. Лошадей-то они много захватили. А после разгрома роксоланов — они еще и кованые все. Совокупно их около двух, ну… до трех тысяч.

— И что? Они ведь размазаны тонким слоем по большому простору.

— Валамир другого мнения.

— Он может врать.

— Ты сам видел его раны. Гёты слишком простой народ, чтобы устроить столь коварную и сложную хитрость. Да и сам Валамир. Его трясет от ненависти. Он жил с нами больше двух лет. Скажи, разве он раньше притворялся в таких вещах.

— Нет, — нехотя ответил Рудомир. — Валамир вообще едва ли способен к притворству.

— Поэтому я доверяю словам. А они безрадостные. Я рассчитывал на то, что все германцы, вторгшиеся в земли языгов, окажутся разобщены. Но покамест они держатся вокруг трех великих конунгов. Это значит, что в руках каждого порядка тысячи кованых всадников.

— У них нет таких славных катамаранов.

— Нету, верно. — охотно с ним согласился Берослав. — Только реки редко текут прямо. Довольно часто они петляют. Из-за чего всадники могут нагнать плывущих по реке. По узкой реке же… это очень опасно. Там ведь и стрела перелетит, и копье. Да и, пожалуй, если всадники ринутся в воду — не утонут.

Рудомир промолчал.

— Понял?

— Как тут не понять? — хмуро ответил он.

— Если наносить разрозненные удары, то тут, то там — уйти вполне можно. Но эти проказы их не остановят, скорее разозлят.

— И ослабят.

— Едва ли, потому как продлится это недолго. Будь уверен — по весне ближайшей они всей толпой к нам и пойдут. А роксоланы заключат с ними союз.

— Это еще почему?

— Если я правильно понял слова Валамира, германцы считают врагом меня, а не их.