Мадам Амино кивнула в ответ на вопрос Мэтью. Она не могла прочитать его мысли, но интуитивно она чувствовала, что, с легкостью назвав ее мамочкой, он думал: «Тоже мне мамашка нашлась». Как родной матери ей не удалось основательно подготовиться, и с этим ничего не поделаешь, но ей хотелось во что бы то ни стало укрепить родственную связь с сыном. Иначе придется коротать старость в одиночестве. От этих мыслей в ее измученном ревматизмом теле чувствовалась слабость.

Если в сердце Мэтью и происходила борьба между родной матерью и матерью, воспитавшей его, то в любом случае воспитавшая мать обладала большим преимуществом. С ней его связывают свыше двадцати лет, с мадам Амино – всего три года. Наверное, всё-таки придется начинать как абсолютно чужим людям? Но чужим людям гораздо проще: они начинают с «Who are you?»

– Мамочка, я тоже сделаю все, что в моих силах.

Такой радостный голос. Кажется, это называют легкомыслием?

– На вашу долю, мамочка, тоже выпало немало трудностей.

Комната, которую приготовили для Мэтью, была роскошной, как номер люкс в гостинице. Рассеянный свет проникал через окна в потолке, уличный шум был практически не слышен. Комната была убрана, и постельное белье, и покрывала, и виски и бренди в баре – всё было совсем новеньким, за исключением одного странного предмета. Сначала Мэтью подумал, что это брошенные кем-то трусы, но это была потертая, свалявшаяся, грязная детская подушка.

Около девяти вечера мадам Амино вошла в комнату Мэтью с альбомом в руках. Он спросил ее, что это за подушка, и мадам тут же раскрыла альбом и показала пальцем на одну фотографию. На ней была изображена пухлая, еще как следует набитая ватой подушка вместе с маленьким мальчиком.

– Мacao-сан, куда бы ты ни ходил, ты всегда брал с собой свою подушку.

Ну, может, так оно и было. Он посмотрел другие фотографии трехлетнего Macao. У него не было уверенности в том, что это действительно он в три года, но раз мадам Амино говорила, что это он, значит, можно было ей поверить. На нескольких фотографиях женщина, похожая на мадам Амино в молодости, держала Macao на руках, но, к сожалению, в его памяти не появлялось ничего, что могло бы быть связано с этой женщиной. Она показала Мэтью крупно увеличенную фотографию трехлетнего Macao и сказала со вздохом:

– Фотографии не умеют говорить. Простые листы бумаги.

– Если бы люди с фотографий заговорили, то от их трескотни некуда было бы деваться. И так хватает болтунов и в жизни, и на экранах кино. А еще и в снах попадаются.

Мадам Амино хотелось во что бы то ни стало задержать постепенно ускользающие воспоминания о сыне. По этой причине она увеличивала фрагменты его фотографий, смотря на мальчиков его возраста, пыталась увидеть в них подросшего Macao, постоянно писала «Повесть о Macao», занося туда записи о его взрослении. Конечно, приблизиться к реальному образу сына ей не удавалось. Наоборот, в минуты уныния она смотрела на увеличенный портрет Macao, и ей вдруг начинало казаться, что ее мальчик уже умер. Ее сын наверняка был жив где-то, и, боясь убить его забвением, она решительно противилась тому, чтобы воспоминания о нем стирались из ее памяти. Фотографии – страшная вещь, особенно фотографии маленьких детей. Может быть, этот мальчик сейчас живет в достатке и славе, а может, находится в сумасшедшем доме, а может, его уже нет в живых. Различные варианты возбуждали болезненную фантазию человека, смотрящего на фотографию. В фантазиях родной матери Мэтью умирал, воскресал, добивался успеха и терпел неудачи бесчисленное количество раз.

Мадам открыла последнюю страницу альбома и показала Мэтью мятую фотографию.

– Вот кто похитил тебя. Помнишь?

Отросшая щетина выглядит неопрятно. Воображает себя Джеймсом Дином? В зубах сигарета, он смотрит, прищурившись, оглядываясь через плечо.