Тори взяла его ладонь и положила себе на грудь.

– Мистер Кинкейд…

– Спенс. – Он поцеловал ее в кончик носа. – Помнишь?

– Спенс. – Она привстала на цыпочки и подняла к нему лицо, ожидая поцелуя.

– Тори, – прошептал он, склоняясь к ее губам.

Она забыла, что ею владел страх оказаться недостаточно женственной и привлекательной. Сейчас она была во власти желания. Теперь она жаждала получить все поцелуи, которых была лишена много лет, узнать все тайны, которые хранит тело мужчины. Она ждала слишком долго. Из бесплодно тлевших углей начало разгораться пламя страсти. Спенс осторожно развязал ленты, и она опустила руки, позволяя ему снять блузку. Скоро она будет стоять перед ним совсем обнаженная. Что же она испытывает? Стыдливость? Нет! Скорее бы избавиться и от сорочки – тогда между ними не будет никаких преград, и она ощутит прикосновение его тела… Спенс целовал ее, прокладывая жаркую дорожку от шеи к груди. Тори вдруг поняла, что она ожила, очнулась от летаргического сна, – каждый нерв ее был обнажен. И каждый нерв стонал от желания. Она выгнулась вперед, напрягшиеся соски туго натянули тонкую ткань. Она ждала его ласк, и Спенс не заставил себя просить: влажное горячее дыхание коснулось ее груди, и вот он нежно сжал губами сосок. Воздух наполнился тихим стоном, и Тори с удивлением осознала, что звуки эти слетают с ее губ. Она запустила пальцы в его волосы и крепко прижала голову Спенса к своей груди, боясь, что он прервет эту сладкую пытку. Кинкейд пришел в восторг: Тори отвечала на его ласки и прикосновения с искренней страстью. Никогда прежде не ощущал он столь сильного желания и такой безмерной нежности. Он знал, он всегда знал, что когда-нибудь найдет свою женщину, свою половинку и тогда все будет именно так, как сейчас. Тори затуманенным взглядом смотрела, как он развязывает ремешки ее сандалий. Бриз с моря холодил разгоряченную кожу. Кинкейд снял с нее обувь, но остался стоять перед ней на одном колене – как рыцарь перед дамой своего сердца.

– Позволь мне еще раз увидеть, как ты прекрасна. – Голос его прозвучал тихо, но прибой, казалось, смолк совсем.

Глядя в горящие желанием золотистые глаза, Тори сбросила сорочку, подставляя нагое тело соленому ветру и мужскому взгляду. Спенс молча смотрел на нее – так, наверное, смотрел Адам на Еву. Солнце вспыхивало золотом в ее каштановых волосах, нежная кожа казалась прозрачной. Почему он не художник? Он написал бы ее портрет. Почему он не поэт? Он воспел бы ее красоту в стихах. Но он мужчина и может лишь восхищаться и нежить это сокровище.

– Ты такая красивая, – шептал он, обнимая ее колени и прижимаясь губами к нежной коже бедра. Тело его болело – так сильно было желание. Но он потерпит: бросить ее сейчас на песок и овладеть – значит потерять все. Нет, он будет нежен и нетороплив. И тогда она узнает, как это может быть прекрасно… Это будет его подарок – мир новых чувств.

Он встал, подхватил ее на руки и прижал к своей груди. Тори чувствовала себя защищенной в его объятиях. Это были ее дом, ее судьба. Она обвила его шею и прижалась губами к горячей коже…

Вдруг ног ее коснулись теплые волны, и глаза Тори распахнулись от удивления. Он нес ее в воду, подальше от пальм и белого песка, от места, где она приготовилась познать наслаждение.

– Зачем? Я думала, мы собираемся… – Щеки Тори начали заливаться румянцем.

– А мы и собираемся. – Спенс улыбался.

– В воде?

– Для начала – да.

Для начала? Боже, неужели люди и правда делают все это? Неужели многие ведут себя так распутно – занимаются любовью на песке или в теплом соленом море?

– Бесстыдство какое, – пробормотала она, улыбаясь сама не зная чему.