Он проанализировал свой первый разговор с Абрамовым и остался им вполне доволен. Единственное, что его пугало, это судьба его жены и малолетнего ребёнка. Он не верил, что Абрамов реально осуществит свою угрозу, посадит жену, а ребёнка передаст в детский приют. Однако подобного развития событий он не исключал. Сейчас, лёжа на панцирной сетке кровати, он на миг представил себе эту картину. Перед глазами Лобова предстала его жена с красными заплаканными глазами, которая, протянув свои руки, тянулась к маленькому ребёнку. От этой нерадостной для него картины защемило сердце, и слёзы невольно заблестели у него на глазах.

— Нужно что-то делать, — подумал Лобов.

Он соскочил с койки и стал нервно шагать по камере. Лобов, который всегда учил своих подчинённых не сдаваться и не выдавать своих друзей, в каких бы условиях они ни находились, сам оказался в тупиковой ситуации. Он отлично понимал, что у милиции нет на него практически ничего, что могло бы его привязать к совершённым им преступлениям, однако стопроцентной уверенности в этом у него не было. Его по-прежнему беспокоила судьба Пуха и Гаранина. Именно эти два человека могли намертво привязать его к убийствам. Однако, судя по беседе с Абрамовым, он не знал, где они, и пользовался в разговоре с ним лишь общими сведениями. Его размышления были прерваны возвратом в камеру Хирурга.

Хирург сел на лавку. Мельком взглянув на Лобова, который шагал по камере он, улыбаясь, произнёс:

— Сладенький, похоже, твоих подельников привезли в Казань. Все опера носятся, словно обкуренные.

Лобов на секунду остановился и, взглянув на Хирурга, спросил:

— Откуда ты знаешь, что это мои подельники? Что, у них на лбу это написано?

— Да я немного соображаю в этих делах. Ты ведь, насколько я понял, из Елабуги? И если опера не хотят их сажать к нам в хату, значит, они твои подельники?

— А кто тебе сказал, что я из Елабуги? — задал ему вопрос Лобов. — Наверное, сорока на хвосте принесла?

— Почему сорока? Мне об этом контролёр сказал, когда ты был на допросе. Ты, вообще-то, слышал когда-нибудь о тюремной почте? Если нет, то могу сообщить. Ты ещё на зону не поднялся, а там уже всё знают про тебя, где родился, где крестился. Вот тебя и встретят там, как прокричат о тебе в тюрьме. Хорошо скажут, хорошо и примут. Плохо скажут, будешь вечно в обиженных ходить.

Лобов остановился напротив Хирурга и посмотрел на него своим недобрым взглядом. Несмотря на то, что он невзлюбил этого человека сразу же, как вошёл в камеру, нужно было отдать ему должное, у него был громадный арестантский опыт, которого так не хватало сейчас Лобову. Ему не нравилось многое в этом человеке, его хамское отношение, от которого он уже давно отвык, его неприкрытое стремление стать паханом в камере. Особенно это чувство обострилось после того, как этот уже немолодой человек просто избил его в камере и он, намного моложе и, возможно, сильнее его, не смог постоять за себя.

— Скажи, Хирург, ты говоришь, привезли троих из Елабуги, кто они, ты случайно не знаешь?

— Откуда я могу знать? Да и зачем мне всё это? Вы там накосячили, похоже, в Елабуге, вы и разбирайтесь с властями. Меня дня через два погонят отсюда в следственный изолятор, и я забуду о тебе, пока ты не поднимешься отсюда туда. Вот там я с тобой и поговорю о жизни.

— Ты что меня пугаешь? Мне плевать на тебя, Хирург. Может, ты и в авторитетах там ходишь, только я тоже не из последних людей. Спроси об этом пацанов из 18-й колонии, они тебе расскажут, кто их грел там, за колючкой, кто им помогал деньгами и одеждой.