— Как же так, ведь все они неоднократно клялись ему в верности, и вдруг они поплыли? — подумал он про Пуха и Гаранина.

По всей вероятности, расстрел сотрудников милиции отрицательно повлиял на каждого из них, и теперь они наперегонки побежали сдавать друг друга милиции. Он повернулся лицом к стене и снова вернулся мыслями к разговору с Хирургом.

— Хирург прав — подумал он про себя. — Каждый спасает себя как может. Как он сказал, нельзя отрицать то, что уже известно милиции от подельников. Однако, судя по тому, что ему сообщил заместитель начальника управления уголовного розыска Абрамов, они знают достаточно много. Знают, где они достали форму, знают, что накануне акции, именно он передал им эти автоматы. Может, действительно, стоит вступить с ними в игру. Он им показания, а они свободу его жене? А почему бы не попробовать? Что он теряет в этом смысле? Да ничего. Пух и Гаранин в раскладе, чего тогда ждать? Нужно принимать эту игру, говорить за себя, за Пуха и Гаранина и ограничиться только теми событиями, в которых они принимали участие.

Он снова, уже в который раз, попытался припомнить все проведённые им акции, в которых бы не участвовал хотя бы кто-то из них. Однако ничего положительного он припомнить не мог. Он, как ни пытался, но не мог вспомнить ни одной подобной акции, где бы не присутствовали они.

Его тяжелые размышления прервал контролёр, который завёл в камеру Хирурга. Тот молча подошёл к своей койке и, свернув свой грязный матрас, направился обратно на выход из камеры. Остановившись у двери, Хирург обернулся и посмотрел на Лобова.

— Я не прощаюсь, Лобов. Думаю, что мы ещё увидимся с тобой в изоляторе, — сказал Хирург и вышел из камеры.

— Как так? — подумал Лобов. — Ведь он говорил, что его нагонят в изолятор через два дня, а ушёл раньше? Теперь даже поругаться не с кем.

Он присел на скамейку и тупо посмотрел на закрытую дверь.

— Вот так, наверное, и на расстрел выводят, тихо, буднично. Взял матрас и вышел, чтобы больше уже никогда не вернуться ни домой, ни в камеру.

От этой грустной мысли у Лобова защемило сердце.

— Ещё этого не хватало, — подумал он, — умрёшь здесь, в камере, как собака, и никто не узнает, где тебя закопают государственные власти.

Лобов лёг на пустующую койку и закрыл глаза.

Утром Лобов проснулся от криков контролёров. Крики были столь близкими, что он, вскочив с койки, бросился к двери, стараясь услышать шаги проходивших мимо двери людей.

Сначала, судя по команде, вывели Пуха, а затем, минут через двадцать, Гаранина. Когда мимо двери проводили Гаранина, Лобов, набрав полные лёгкие воздуха, закричал:

— Костя! Гаранин! Это я — Лобов! Держитесь, и тогда мы все выберемся из этой ямы.

В ответ на свой крик Лобов услышал лишь мат контролёров. Когда шаги в коридоре стихли, Лобов обессиленно прижался лбом к холодной металлической двери камеры. Вскоре по коридору протопало несколько ног, и снова наступила звенящая тишина.

Лобов поднялся с пола и направился к койке. Теперь он уже не сомневался в информации Хирурга, его ребята действительно сидели в ИВС МВД РТ.

В двери открылось небольшое окошко, прозванное арестантами кормушкой, в котором показалось уже знакомое лицо сержанта.

— Лобов, примите пищу, — сказал он и протянул ему миску с кашей, кружку с какой-то бурдой под названием чай и четвертинку чёрного жёсткого хлеба.

Лобов принял пищу и поставил всё на стол.

— Слушай, сержант, — обратился к нему Лобов. — Это куда вы ребят повезли?

— Каких ребят? Ах, этих, Пухова и Гаранина? Их Абрамов повёз в Елабугу на следственный эксперимент.

— А что, меня сегодня никто не будет допрашивать? — спросил он контролёра.