Утро не внесло каких-то изменений в жизнь Лобова. Он опять проснулся от криков конвоя, которые увозили Пуха и Гаранина в Елабугу. Нервы Лобова были на пределе, и он готов был сорваться. Он, как и в прежний раз, попытался докричаться до своих товарищей, но и в этот раз его попытка не увенчалась успехом. Все его крики растворились в вязкой тишине.

Услышав шаги в коридоре, Лобов бросился к двери и стал настойчиво стучать в дверь. Открылась дверь, и на пороге камеры появился сержант милиции.

— Чего барабанишь? В карцер захотел? Считай, это девяносто девятое китайское предупреждение. Ещё раз стукнешь в дверь, потеряешь здоровье. Понял?

— Слушай, сержант. Позвони Абрамову, скажи, что Лобов хочет с ним поговорить.

— Абрамов уехал вместе с твоими друзьями в Елабугу. Сказал, что твоих друзей оставит в Елабуге, чтобы не возить их постоянно туда-сюда.

— Слушай, если узнаешь, что Абрамов вернулся в МВД, передай ему, что я хочу с ним поговорить.

— Да я ему ещё утром говорил, что ты спрашивал его. Ну, как вроде бы ты хотел с ним поговорить, но он снова, как и тогда, сказал мне, что слушать трудовую биографию он не намерен. Так и сказал, что время терять на тебя, мол, не намерен. Сегодня Пухов должен показать Абрамову что-то важное для дела.

Лобов почувствовал, что потерял контроль за ходом расследования дела. Его товарищи-подельники что-то говорят следователям, показывают, но он не знает, что конкретно.

Он взглянул на сержанта и тихо произнёс:

— У меня куча денег, помоги мне, и я отблагодарю тебя. Понюхай, поспрашивай у оперативников, что они поют, мои товарищи.

— Ты понимаешь, что предлагаешь мне? Много здесь вашего брата, каждый готов что-то пообещать, а как вылетят отсюда, сразу всё забывают. Я и так нарушаю приказ, разговаривая с тобой.

Сержант закрыл дверь, и снова в камере и коридоре ИВС повисла тишина.

— Колоться или не колоться? — думал Лобов, лёжа на койке. — Если его товарищи Пух и Гаранин признались во всём, то смысла молчать, и идти в отказ просто не было. Нельзя отрицать то, что очевидно, вроде бы так говорил Хирург. А это значит, что смысла молчать дальше просто нет. Сейчас нужно говорить, и говорить убедительно. Может, это ещё поможет ему избежать расстрела.

Он снова бросился к двери и начал настойчиво стучать в металлическую дверь. Не прошло и минуты, как дверь камеры открылась, и в неё ворвались два здоровущих милиционера. Они выхватили дубинки и стали его избивать. Когда он потерял сознание, его схватили за руки и волоком потащили в карцер. Очнувшись по дороге к карцеру, Лобов, что есть силы, заорал:

— Я жить хочу, жить хочу! Хочу к Абрамову!

Его затащили в карцер и бросили на холодный бетонный пол. Он с трудом поднялся и, выбрав место, сел на пол. Руки и спина Лобова ныли, а перед глазами то и дело проплывали красные огненные круги. Он потянулся и потрогал свой затылок, который оказался весь в крови.

— Специалисты, — подумал он об охранниках. — Бьют профессионально, всегда можно списать на неудачное падение с койки в камере.

Он прижал рассечённый затылок к холодной стене и почувствовал некое облегчение. Боль стала потихоньку утихать, и он, закрыв глаза, задремал.

Я был в кабинете, когда мне позвонил начальник ИВС и доложил про Лобова. Выслушав его доклад, я немного подумал и принял решение, что сегодня встречаться с Лобовым я не буду. Сейчас он психологически сломлен, и каждый последующий день будет делать его более сговорчивым. Я позвонил Фаттахову и доложил ему о Лобове.

— Тащи его наверх и коли, коли, коли, — посоветовал мне Фаттахов, обрадованный моим сообщением.