Лобов отставил в сторону стакан с чаем и вновь начал писать. Раздался звонок, я снял трубку и услышал голос Фаттахова:

— Виктор Николаевич, привет! Как у вас там обстоят дела? Пишет?

— Всё нормально, — ответил я, — человек занят, пишет.

Фаттахов пожелал мне удачи и положил трубку. Я поднял глаза и посмотрел на Лобова. Тот, не обращая на меня внимания, продолжал писать. Я взял уже исписанные листы бумаги и начал молча читать. Несмотря на его плохой почерк, я сумел разобраться в его каракулях и стал с интересом изучать его исповедь.

Лобов иногда останавливался и, перекурив, снова брался писать дальше. Когда Лобов сделал очередной перекур, я поинтересовался у него:

— Слушайте, Лобов, вы ведь, по-моему, раньше не курили, что Вас заставило закурить сегодня?

— Жизнь, а вернее, условия этой жизни, — сказал он. — Я многое переосмыслил. Я никогда не думал, что человек за три-четыре дня может переосмыслить всю свою жизнь.

— Красиво сказано. Но я Вам не верю, если бы не угроза смерти, Вы бы никогда добровольно не признались в том, что сейчас пишете на этой бумаге.

Лобов улыбнулся и лукаво посмотрел на меня.

— Виктор Николаевич. Можно хоть одним глазком посмотреть на допросы Пухова и Гаранина? Мне очень интересно посмотреть, что они написали про меня.

— То же самое, что Вы пишете о себе и сами. Может, не столь подробно, как Вы, но, в общем, одно и то же.

— Но всё-таки покажите, — вновь попросил он меня, — неужели это так сложно?

— Нет, не сложно. Просто у меня сейчас нет под рукой этих документов. Я вчера передал их в прокуратуру Елабуги вместе с арестованными. Всё-таки убийство совершено в Елабужском районе, пусть местная прокуратура и разбирается с этой проблемой. Мы их здесь развалили, пусть теперь работают с ними Хромов и прокуратура.

Лобов взял в руки ручку и молча продолжил писать.

Закончил он писать лишь утром следующего дня. Несмотря на страшную головную боль, я вызвал к себе полусонного Гаврилова и попросил его привезти из ближайшей больницы дежурного врача. Этой ближайшей больницей оказался Институт восстановительной хирургии, расположенный на улице Горького.

Несмотря на недовольство врача, он внимательно осмотрел Лобова и остался доволен его физическим состоянием. Пока он писал справку о состоянии Лобова, я связался со следователем республиканской прокуратуры и пригласил его допросить Лобова по фактам, изложенным им в явке с повинной.

Лобова отвели в соседний кабинет и предложили ему небольшой завтрак, купленный в нашей столовой. Минут через двадцать прибыл следователь республиканской прокуратуры Вячеслав Васильев, которому я передал Лобова. Перед тем как это сделать, я попросил Лобова повторить предыдущую операцию, а именно — подписать справку с указанием даты и времени.

Васильев установил треногу, на которую водрузил видеокамеру, и приступил к допросу Лобова, а я, взяв копию явки с повинной, направился в кабинет Фаттахова. Положив перед ним явку с повинной, я присел на стул и стал наблюдать за реакцией Фаттахова на события, изложенные там.

— Молодец, — произнёс Фаттахов. — Ты просто не догадываешься, какой козырь ты вручил нам в руки. Здесь не простое уголовное дело по факту убийства Шигапова, здесь большое дело по бандитизму. Есть организация, есть оружие, есть убийства, а если короче, есть всё, чтобы переквалифицировать его в дело по бандитизму.

— Ринат, сегодня в МВД приедет жена Лобова, я бы хотел, чтобы они встретились, — попросил я.

— Виктор Николаевич, а Вы не боитесь того, что жена Лобова может рассказать ему о смерти Пуха? Тогда Ваша игра с ним просто закончится.