— Тащи его наверх и коли, коли, коли, — посоветовал мне Фаттахов, обрадованный моим сообщением.

— Пусть посидит ещё немного, — сказал я. — Я хочу, чтобы он запаниковал, и вот тогда он расскажет нам абсолютно всё, без нажима и принуждения. Он напуган, и сейчас он ради спасения своей жизни будет сдавать всех, и друзей, и врагов.

— Я бы не стал тянуть и прямо сейчас приступил бы к работе. Чего тянуть, если человек спёкся?

— Я придерживаюсь другой тактики, и уж если Вы мне поручили это дело, я его и доведу до конца. Сутки ничего не решают.

— Смотри, Виктор Николаевич, не перезрел бы твой плод.

Я позвонил в Елабугу и попросил начальника уголовного розыска Антонова разыскать жену Лобова и попросить её приехать в МВД через два дня, ближе к вечеру.

— Виктор Николаевич, как там наш Лобов, молчит, наверное? — поинтересовался Антонов.

— Павел Григорьевич, это Ваша личная заинтересованность или просьба узнать об этом, переданная начальником милиции? Могу сказать пока одно, Лобов по-прежнему молчит, как молчал и у вас в Елабуге. Можете об этом доложить и Хромову.

Я положил трубку и мысленно представил лицо Антонова. Сейчас наверняка вся милиция Елабуги с напряжением следила за ходом расследования этого дела. Кто-то с надеждой, что Лобов пойдёт в несознанку, и им сойдёт с рук связь с ним, другие же, напротив, хотели, чтобы все эти связи Лобова с местной милицией всплыли в ходе следствия.

Вскоре меня вызвал к себе Костин. Я вошёл в кабинет и увидел, что там, помимо него, находится министр. Я извинился и, повернувшись, стал закрывать за собой дверь.

— Абрамов, — окликнул меня Костин, — ты куда собрался? Давай заходи и присаживайся.

Я прошёл в кабинет и сел на стул. Костин переглянулся с министром и произнёс:

— Виктор, я не буду тебя агитировать за советскую власть, ты не маленький. Мне недавно доложил Фаттахов, что дело Лобова сдвинулось с мёртвой точки и что Лобов готов дать признательные показания по убийству депутата Шигапова?

Я взглянул на Костина, а затем перевёл свой взгляд с него на министра.

— Похоже, что так, — сказал я. — Завтра я его подниму, и всё станет ясно, будет он говорить или нет.

— Что значит, будет говорить или нет? Он обязательно должен говорить. Пойми, нам нужны эти показания!

Министр посмотрел на меня и сказал:

— Вот что, Абрамов, если раскроешь это преступление, то я лично сам обращусь в Москву о твоём награждении, ну а если нет, то я бы посоветовал тебе написать рапорт и уйти на стройки народного хозяйства. Там тоже нужны умные головы и здоровые руки. Надеюсь, ты понял?

Я встал и молча вышел из кабинета. Теперь и моя судьба стала напрямую зависеть от показаний Лобова.

Утром перед разговором с Лобовым я приказал привести его в божеский вид. Лобов привёл себя в порядок: помылся, побрился и почистил свою одежду. После того как были выполнены эти процедуры, я вызвал карету скорой помощи, врачи осмотрели его. Пока врач по моей просьбе писал справку, Лобова под конвоем доставили ко мне в кабинет.

Когда Лобов переступил порог моего кабинета, я сразу предупредил его, что слушать его трудовую биографию просто не намерен. Первое, что поразило меня в его облике, было несвойственное ему послушание и смирение. Он осторожно присел на краешек стула и окинул взглядом мой кабинет. На стене моего кабинета висел православный календарь с прекрасной репродукцией иконы Казанской Божьей Матери. Увидев эту репродукцию, Лобов упал перед ней на колени и минуты три неистово молился этому образу. Это было столь неожиданным для меня, что я впервые за всё это время подумал о его вменяемости.