— Кто дневальный? — строго спросил Цветаев. — Почему в камере бардак? В карцер захотел?

Дневальный, мужчина небольшого роста, в разодранной на груди майке и весь в наколках, моментально бросился наводить порядок в камере.

Лобова я признал не сразу. За это время он сильно похудел, лицо его потеряло румянец и стало каким-то серым, безжизненным.

— Ну что, Анатолий Фомич, — произнёс я. — Мне здесь говорят какие-то страсти, что ты хочешь убить меня, как только выйдешь на волю. Вот, давай убивай, чего ждать-то? Ты обвиняешь меня в том, что я тебя обманул, так вот скажи, пусть твои сокамерники тоже знают, в чём я тебя обманул?

Лобов окинул взглядом сокамерников и произнёс, рассчитывая, по всей вероятности, на какую-то эффектность:

— Вы меня склонили к сдаче оружия и тем самым сделали меня лидером преступной группировки. В результате этого мне сейчас корячится громадный срок.

— Я думал, что ты, Лобов, умнее будешь, — произнёс я. — В чём я тебя обманул, в том, что склонил тебя к добровольной сдаче оружия, а как бы ты поступил на моём месте? Это, брат, моя работа, и за эту работу мне платит государство деньги. Убивать ты нормально не научился, держать язык за зубами тоже не смог. Здесь люди не знают, но я могу сказать им честно, как ты трещал у меня в кабинете, сдавая мне свои связи и своих друзей. А теперь ты меня называешь почему-то обманщиком. Может, стоит тебе напомнить, как я возил тебя домой, как ты там жрал борщи и шашлыки, а в это время твои пацаны сдавали мне оружие? Скажи, я обманул тебя и привлёк кого-то из этих ребят к уголовной ответственности? Нет, все они, ты знаешь, на воле. Это ты учил их молчать и не сотрудничать с милицией, так скажи им всем, почему я вдруг оказался среди твоих друзей? Всё просто, тебе очень захотелось жить, вкусно жрать от пуза. Тебя не судьба друзей беспокоила, а своё личное благополучие, и ты меня ещё называешь нечестным человеком. Побойся Бога, Лобов.

Все посмотрели на Лобова, отчего он покраснел и отвернулся.

— Так что, Лобов, не верю я твоим словам, это ты просто блатуешь в хате, хочешь поднять свой авторитет. Давай, лай и дальше. Собака лает, караван идёт. До свидания, Лобов.

Мы вышли из камеры и направились дальше по этим бесконечным коридорам, пока не вышли на улицу. Выйдя на улицу, я оглянулся на тяжёлые металлические ворота, которые отделяли одну жизнь от другой.

Лобов проснулся среди ночи, майка и рубашка были мокрыми от пота. Он снова видел уже полузабытый им сон, в котором он бежит по дорожке и вдруг упирается в невидимую преграду. Снова, как и в прошлый раз, он пытается обойти эту невидимую преграду, но никак не может это сделать. Куда бы он ни шёл, везде была одна и та же преграда. За этой незримой стеной стояла его жена Валентина, которая держала на руках маленького ребёнка.

Встав с койки, он подошёл к столу и, налив в эмалированную кружку немного воды, с жадностью осушил её. Стараясь не разбудить своих сокамерников, он сел на лавку и закурил сигарету. Он сделал глубокую затяжку и выпустил тонкую струйку дыма в потолок. Тишина в камере и размеренные шаги контролёра за дверью камеры лишний раз подтверждали реальность происходящих с ним событий.

— Да, бабуля, зря я тогда не придал большого значения твоим словам. Сон действительно оказался пророческим. Вот она, свобода, за стеной камеры, но чтобы снова её ощутить, нужны годы. Кто я теперь? Некоронованный король Елабуги, зека и не более. У меня было всё — деньги, завод, женщины, семья, а теперь это всё в прошлом. Как она мне сказала? Ты вернёшься домой без денег и славы. Тебе придётся всё начинать сначала. Всё, что ты имел, всё превратится в прах.

Ему до слёз стало жалко себя, он затянулся дымом так, что у него перехватило дыхание. Приступ кашля заставил его прикрыть ладонью рот и сделать ещё пару глотков воды.