— Нынче, у кого шарабан мало-мало варит, из деревни в город рвутся, — толковал Алексей, колотя себя лоб. — А у кого пустой котелок — тюбетейку носить — те навоз в деревне колупают.

— Ну, да и греха не знают, — прибавила мать.

Алексей растолмачил родителям, что, продав избу, можно купить домик на отшибе города, в «нахаловке», где, чихая на запреты, из бросового горбыля, опилок и шлака лепят деревенские переселенцы засыпнушки, словно ласточки из козьего гороха гнезда под застрехами крыш. Голь на выдумки мудрёна… У одних в кармане пусто, выросла капуста, а у кого в мошне густо, те выкладывают хоромы из белого кирпича или бетонных блоков. Городским головам ничего не остается, как узаконивать «нахаловки», подводить воду, величать улки и переулки и даже открывать мелочные лавки.

— В «нахаловках» можно и огородину заводить, и сад разбить, и курей, свиней держать, как в деревне, — рассуждал Алексей. — По осени мясо, картошку, моркошку и прочий овощь — на базар. Лишняя копейка карман не тянет…Жил я на квартире у одного хохла — здоровущий такой, навроде Хитрого Митрия, — так тот, батя, на цветах разбогател. Да… Тоже в «нахаловке» обитал… Цветов полон огород, жена на базаре продает… возле кинотеатра… у ресторана… И до чего дотумкался, башка: чтобы цветы не воровали по ночам, тоненькие проволочки вокруг каждого цветка обмотал и под напряжение. Вор цветок хвать, — сразу такой звон, что и мертвого разбудит. А там волкодав с телка. Догонит, пополам перекусит. Ну и сам выходит с дробовиком. Крупной солью ка-ак в зад саданет, век будешь чесаться… Так что, батя, посадишь огородик, заведешь пару свиней и заживешь кум королю… Вон, можно, к Егору во Владик податься. Там же такой климат — оглоблю в землю сунешь, осенью с оглобли можно яблоки сымать…

Пока Алексей, не зазывая к себе в город, малевал отцу сытую городскую жизнь во Владивостоке, Марина обихаживала Ванюшку, подкладывая ему котлеты и подливая чай, забеленный молоком.

— Ну, и кем ты у нас будешь, Иван Петрович? — склонясь к Ванюшке, приглаживала настырный вихор на его макушке. — Летчиком? Врачом?.. Кем?

— Художником… — едва слышно пролепетал смущенный Ванюшка.

— Он же рисует всю дорогу, — улыбнулась мать. — Всю гумагу изрисовал. Кинешься лампу зажигать, нечем стеколку вытереть…

— Ну, маленькие все рисуют. Это для общего развития полезно, а для жизни надо что-то серьезное выбирать.

— Нарезчиком будет — сердито предрек старший брат.

Марина вопрошаюше посмотрела на Алексея и тот пояснил:

— Дуру будет нарезать на дураковаляльной фабрике, — брат захохотал во все луженое горло.

Мать шатнулась, оглядела большака круглыми глазами: дескать, не все дома, к соседям ушли, и, окстясь, замахала рукой.

— Тьфу на тебя!.. Балаболишь боталом чо попало!.. Да он, может, почише вас будет… Нарисовал, Марусенька, как я корову дою, — обернулась свекровь к молодухе, — да так шепетко вышло, не отличишь, адали живые.

— Ты бы, Тарзан, лучше отцу денюжки нарисовал… зеленые…синенькие, красненькие… — старший брат ревниво скосоротился. — Хотя… есть художнички от слово «худо» — не сеют, не жнут, лучше нашего живут. Кайло бы им в зубы, и — вкалывать…

6

Марина, притомившись, убрела спать в тепляк; без нее краснобаевское застолье запахло привычным скандалом, — отец начал хмелеть, глаза помутились злой тоской, словно оплеснутые изнутри крепкой брагой.

— Не-е, надо в город перебираться, — горько вздохнул он и прибавил в попрек Алексею.