— Не-е, надо в город перебираться, — горько вздохнул он и прибавил в попрек Алексею. — К Егору придется, раз ты не зовешь.

— Да я сам в городе без году неделя, еще на ноги не встал…

— Бросать нам тут шибко-то нечего, коровенку продать да курям головы откатать…

— Сиди-и, сиди, прижми свою терку, — осадила его мать. — Везде хорошо, где нас нету…

— Где вас с Шеститкой нету, там, конечно, хорошо, — съязвил отец, но мать, пропустив мимо ушей язву, продолжила:

— Я у сестры гощую на Яблоневой станции, под Читой, дак уж через день места себе найти не могу, — так домой охота, что хоть пёхом домой чеши.

— Вот с Шеститкой и оставайтесь, — отец незряче оглядел кухню, но тут на глаза ему попался Ванюшка, допивающий чай с творжной шаньгой. — Глянь-ка, Алексей, голова-то у него, однако, поболе твоей будет, как у Ленина, — Дом советов. А про пузо и говорить нечего… Ишь мнет, мялка, аж за ушами пишит, а работать — лень.

— Кончай, отец, кончай! — сердито оборвал его Алексей. — Пусть ест, раз аппетит хороший. Не жалей…

— Чего ты над ним всю жись изгиляшься?! — взвилась захмелевшая мать, не страшась отца при старшем сыне. — Может, приткнешься на старости лет, кровопивец!

— Э-э-э… — отмахнулся от нее отец, — покуль трава растет, корова сдохнет. Да и, чую, где сядешь, там и слезешь.

— Приткнешься!.. — жалостливо вздохнула мать, перекалывая гребенку в сырых волосах, стянутых шишкой на затылке. — Гляжу не шибко-то ребята манят, нужон ты им сто лет, скандалист…Ох, отец, отец, мало тебя Бог наказывал… Гляди, отольются волку овечьи слезы. Думаешь, раз Халун, дак на тебя и узды нету, можно изгаляться над ребенком. А он, может, один тебя и пожалеет, пригреет на старости лет…

— Перестань, мама! — сморщился Алексей: похоже не по ревнивому нутру пришлось то, что мать настырно выпячивает Ванюшку перед братьями, которые, слава Богу, и сызмала боёвые росли, не чета тюхе-Ванюхе, и в люди вышли, а что из этого Тарзана выйдет, еще вилами на воде писано, но, похоже, ничего доброго, — бестолочь, маменькин сынок, титёшник. — Извадили парня. Лодырь растет…

В этот вечер Ванюшка впервые и на оставшийся век ощутил вдруг остро и явственно снисходительное и усмешливое отношение к себе брата Алексея, которое потом то забивалось теплым чувством кровного родства, то опять вспухало; почуял парнишка и трещину меж собой и братьями, что с годами ширилась, пока не обратилась в становую щель, через какую нелегко было перемахнуть. Парнишка пыжился, краснел, слушая братовы наставления, и, хотя мать не щипала, как обычно, под столом, не пинала ногой, а наоборот, хмельно и заговорщицки подмигивала, не выдюжил, рванулся из-за стола и с плачем кинулся в ограду, оттуда — одна дорога — на скотный двор к Майке.

— Довели ребенка… Уж не война, чтоб смалу запрягать-то?! — защищала мать Ванюшку. — Ты, отец, вон по неделям пьешь, яица без дела мнешь…

— Ах ты вонькая, шагм-м арш отсель! — отец встал, уцелил на мать туго прищуренные, стылые глаза. — Как жогну, так и вылетишь у меня из-за стола…Ни заразы не понимат, а тоже булгачит. Осмелела…

Тут взнялся Алексей, горячий, как и вся краснобаевская родова, и громом средь ясного неба прозвучал его голос:

— Ты, отец, еще раз мать оскорбишь, сам вылетишь пробкой из-за стола — тихо, но тяжело посулился Алексей и, положив руку на острое отцовское плечо, силком усадил папашу на лавку. — Сядь и молчи в тряпочку, раз не умеешь по-людски говорить.

Отец притих, потом, вроде, равнодушно спросил:

— Ты почо сюда приехал?.