Меня, разумеется, заметили и смерили тяжёлыми взглядами. Я и бровью не повёл.

Хотите подраться — можете снова друг другу физиономии начистить. Только меня в это не впутывайте. Сами, сами, сами.

Фасад картинной галереи украшало огромное фотографическое изображение товарища Баюна — то самое, сделанное в его рабочем кабинете и облетевшее решительно все республиканские газеты. Вот уж не думал, не гадал, что запечатлел председателя соврескома не случайный репортёр, а настоящее светило фотоискусства.

Охрана на входе оказалась куда серьёзней, нежели того стоило бы ожидать — будто не фотографии выставляться в Новинск привезли, а Пахартский алмаз с кулак величиной. Впрочем, судя по выстроившейся вдоль тротуара длинной веренице роскошных автомобилей, молодые люди с цепкими взглядами обеспечивали безопасность отнюдь не экспонатов, а гостей.

Тут я заметил профессора Палинского и усмехнулся. С такими ценителями фотоискусства могли бы и вовсе без охраны обойтись, пожалуй.

Я предъявил пригласительный билет, мне радушно улыбнулись, вручили что-то вроде театральной программки и пропустили внутрь без каких-либо дополнительных вопросов и проверок. Вестибюль встретил приглушённым гомоном голосов и необычайной прохладой. Воздух в галерее остужали сразу несколько не самых слабых операторов.

Супруга Георгия Ивановича оказалась миловидной дамой чуть моложе супруга, но я с Варварой Никитичной разве что только парой слов перекинуться успел. Узнал лишь, что она заведует одной из городских гимназий, а дальше к нам присоединились Борис Евграфович с женой, и я под благовидным предлогом ретировался. Герасима и Лии нигде видно не было, а в одиночку разглядывать фотографии не было ровным счётом никакого желания, и я бы точно плохо подумал о Георгии Ивановиче, не шепни тот, что поговорит со мной позже.

— Оглядись пока, — распорядился он напоследок.

Я и оглядывался, не зная, чем себя занять.

Фотографии, фотографии, фотографии. Лица, пейзажи, ситуации. Выйди за дверь и увидишь всё вживую, но нет же! Надо ходить и восхищаться чужим взглядом на жизнь.

Я совсем было заскучал, но тут появлюсь Ника. С одного бока к ней уже без неуместного на выставке букета пристроился красавчик Охрянец, с другого вышагивал навьюченный фототехникой Роман.

Упустить такую возможность развлечься я никак не мог, потому двинулся наперерез и радушно поприветствовал барышню. Удостоился ответной очень вежливой и ещё даже более холодной улыбки, после чего присоединился к почитателям ледяной королевы, которая переходила от экспоната к экспонату с поразительным достоинством и грацией.

Ника меня привлекала — в её обществе даже сердце биться быстрее начинало, вот только… Вот только минут через десять мне наскучили и фотографии, и злые взгляды Василия и Романа. И пусть красота барышни никуда не делась и ничуть не померкла на фоне других представительниц прекрасного пола, я поймал себя на том, что начинаю испытывать раздражение.

Если мне здесь не рады, то какого чёрта? Не об уязвлённом даже самолюбии речь, а об элементарном самоуважении!

И я потихоньку отстал. Задержался у одной фотографии, уделил внимание другой, а там и в смежный зал зашёл, после чего сориентировался на местности и отправился прямиком в буфет.

Таким умным оказался отнюдь не я один — в компании молодых людей там обнаружились Герасим и Лия, а ещё меня окликнула Вика.

— Пётр! — позвала она, оторвавшись от книги. — А давай я буду звать тебя Эскамильо?

От неожиданности я даже остановился.

— С чего бы это?

Вместо ответа девчонка показала обложку. Я понимающе усмехнулся.

— Ну хоть не Арчибальдом!

— О-о! — обрадовалась Вика. — Читал?

— Угу.

— Понравилась?

— Понравилась, — подтвердил я и перевёл разговор на другую тему: — А ты сюда читать пришла?

Виктория фыркнула.