Стоя перед кассой, Гомер открыл бумажник и вдруг подумал, а ведь ему никогда в жизни не приходилось еще вот так, стоя на ветру, расплачиваться за билеты в кино. Повернулся спиной к ветру, но и это не помогло, долларовые бумажки рвались у него из рук; Кенди поднесла ладони к бумажнику – так загораживают от ветра пламя свечи – и благодаря этому сумела схватить драгоценный завиток с ее лобка, вырванный ветром из бумажника и прильнувший к обшлагу ее пальто. Они оба бросились ловить его, Гомер даже уронил бумажник, но Кенди опередила и теперь крепко сжимала завиток в кулаке, на который тут же легла рука Гомера.

Они отошли от билетной кассы – в кинотеатр уже тоненьким ручейком вливались зрители. Завиток был в кулаке Кенди, кулак в руке Гомера. Он не хотел, чтобы она разглядела содержимое своего кулака. Но Кенди знала, что она держит. Свидетельством тому – лицо Гомера, как, впрочем, и сам завиток.

– Хочешь, пойдем погуляем? – прошептала она.

– Да, – кивнул Гомер, не выпуская ее руки. Они отошли от кассы и спустились к реке. Кенди посмотрела на воду и прижалась к Гомеру.

– Ты, наверное, коллекционер, – сказала она тихо, но так, чтобы шум реки не заглушил голоса. – Собираешь завитки с женских лобков. У тебя для этого была возможность.

– Нет, – сказал Гомер.

– Но ведь это правда волосы с лобка? – сказала она, стараясь вырвать кулак из руки Гомера. – Мои волосы, да?

– Точно, – ответил Гомер.

– Зачем они тебе? Только говори правду.

Гомер никогда никому еще не говорил «Я тебя люблю» и понятия не имел, как трудно произнести эти слова. И, конечно, он объяснил себе незнакомую боль, сжавшую сердце (мускульный мешок в груди), недавним известием, вычитанным в письме д‑ра Кедра. То, что он чувствовал, было любовью, а он подумал, сердечный приступ. Он отпустил кулак Кенди, прижал обе руки к груди. Ему уже чудилось холодное прикосновение прозекторских щипцов, он знал, как вскрывают трупы. Никогда в жизни ему еще не было так трудно дышать.

Кенди взглянула на него, увидела его лицо, кулак сам собой разжался, она схватила Гомера за руки. И конечно, светлый завиток вырвался на свободу, порыв ветра подхватил его, закружил над рекой и унес во тьму.

– Тебе плохо? Это сердце, да? – спросила Кенди. – О Господи, не говори ничего и ни о чем не думай!

– Сердце? – сказал Гомер. – Ты знаешь про мое сердце.

– И ты уже знаешь? Пожалуйста, не волнуйся, – умоляла она.

– Я тебя люблю, – слабо прошептал Гомер, точно это были его последние в жизни слова.

– Знаю. Но не думай об этом. Ради бога, не волнуйся. Я тоже тебя люблю.

– Любишь?

– Да, и Уолли тоже, – поспешила прибавить Кенди. – Я люблю тебя и Уолли. Но пожалуйста, не волнуйся. И ни о чем не думай.

– Откуда ты знаешь о моем сердце? – спросил Гомер.

– Мы все знаем. И Олив и Уолли.

То, что было не очень внятно изложено в письме д‑ра Кедра, в устах Кенди прозвучало с непреложностью факта; и сердце у него затрепыхалось еще сильнее.

– Не думай о своем сердце, Гомер! – сказала Кенди, крепко обнимая его. – Не волнуйся ни из‑за меня, ни из‑за Уолли и вообще ни из‑за чего.

– О чем же мне думать?

– О чем‑нибудь хорошем. – Она посмотрела ему в глаза и неожиданно сказала: – Не могу поверить, что ты все это время носил в бумажнике мои волосы. – Но, увидев, что Гомер нахмурился, прибавила. – В общем, ладно, я, кажется, понимаю.