– Ты должен его простить, – сказала Олив. Речь у нее становилась невнятной. Она взяла его за руку, но не удержала, и обе руки – ее и его – упали к ней на одеяло.

– Простить его? – переспросил Гомер.

– Да. Он так ее любит и ничего не может с этим поделать. Она очень ему нужна.

Кенди Олив ни с кем не путала.

– Он вернется калекой. А меня не будет. Кто станет за ним ухаживать, если он и тебя потеряет?

– Я всегда буду за ним ухаживать. Мы с Гомером, – ответила Кенди.

Как ни была Олив оглушена наркотиками, она уловила в ответе Кенди уклончивость, которая ей не понравилась.

– Нельзя обижать и обманывать того, кто и так обижен и обманут судьбой, – сказала она.

Наркотики уничтожили все запреты, налагаемые условностями. Но не ей первой начинать разговор о том, что она и без того знала. Они сами должны посвятить ее в свою тайну. А раз не хотят, пусть гадают, известно ли ей что‑нибудь.

– Он сирота, – сказала она Гомеру.

– Кто он? – спросил Гомер.

– Он. Не забывай, у сирот ведь ничего нет. А нужно им все, что и другим людям. И сирота так или иначе это приобретает. Смотрит кругом, видит, что может взять, и берет. Мальчик мой, – продолжала Олив, – виноватых нет. Чувство вины может убить.

– Да, – сказал Гомер, держа руку Олив. Нагнулся к ней послушать дыхание, и она поцеловала его, веря, что целует Уолли.

– Чувство вины может убить, – повторил он Кенди слова Олив после ее смерти. И ему опять вспомнились слова Рочестера про угрызения совести.

– Мне это можно не говорить, – ответила ему Кенди. – Дело обстоит просто. Он приезжает домой. И даже не знает, что мать его умерла. А тут еще… – Она вдруг замолчала.

– Не знает, – эхом откликнулся Гомер.

Кенди и Уолли поженились, не прошло и месяца после его возвращения в «Океанские дали»; Уолли весил сто сорок семь фунтов. К алтарю его вез в инвалидном кресле Гомер. Кенди и Уолли поселились в большой спальне на первом этаже, переоборудованной еще Олив.

Вскоре после возвращения Уолли Гомер написал Уилбуру Кедру: «Смерть Олив сыграла главную роль в решении, принятом Кенди. Все остальное – паралич Уолли, предательство, угрызения совести – значения бы не имело».

«Кенди права, – отвечал д‑р Кедр, – об Анджеле можно не беспокоиться, он купается в любви. Как он может чувствовать себя сиротой, если ни единого дня им не был. Ты – прекрасный отец. Кенди – прекрасная мать. Уолли тоже любит его. И ты боишься, что его будет мучить мысль, кто его настоящий отец? Так что с Анджелом проблем нет и не будет. Проблема будет с тобой. Тебе захочется, чтобы он знал, кто его отец. Тебе это надо, ему все равно. Ты сам захочешь сказать ему, что ты его отец, вот в чем проблема. В тебе и Кенди. Ты гордишься им. Ради самого себя, а не ради Анджела ты хотел бы открыть ему, что он не сирота».

А для себя д‑р Кедр записал в «летописи»: «Здесь, в Сент‑Облаке есть только одна проблема. Имя ей – Гомер Бур. И так будет всегда. Куда бы судьба ни занесла его».

Карие глаза, подсвеченные тенями, да еще задумчивый, отрешенный взгляд, пытливый и вместе мечтательный, который иногда появлялся у Анджела, – вот и все, что было в нем от отца. Он никогда не считал себя сиротой; он знал, что его усыновили, что он родился там же, где его отец. Но еще он знал, что его любят, он всегда это чувствовал. И не важно, что Кенди он звал «Кенди», Гомера «папа», а Уолли «Уолли».

Он был очень сильный, уже второе лето легко брал Уолли на руки и вносил его по ступенькам в дом, в пенистые волны прибоя; в бассейне переносил через мелкое место, а потом усаживал в кресло‑коляску.