– Мне необходим дома интеллектуальный стимул, – оправдывался Гомер, когда Кенди жаловалась на слишком реалистические рисунки в этом журнале.

– А мне бы не хотелось, чтобы их видел Анджел, – говорила Кенди.

– Но для него не тайна мои прошлые успехи в этой области.

– Пусть не тайна, но на эти картинки ему не стоит смотреть.

– Зачем набрасывать покров таинственности на этот предмет? – брал сторону Гомера Уолли.

– Но нельзя его и подавать в таких гротескных формах, – не сдавалась Кенди.

– По‑моему, в этом нет ничего ни таинственного, ни гротескного. Это просто интересно, – таков был приговор Анджела. Этим летом ему исполнилось пятнадцать лет.

– Ты ведь еще и с девушками не встречаешься, – рассмеялась Кенди. – Зачем это тебе?

Воспользовавшись удобным случаем, она запечатлела еще один поцелуй на щеке Анджела, и взгляд ее упал на лежащий у него на коленях журнал. Он был раскрыт на статье о влагалищных операциях. На рисунке были показаны линии разреза для удаления влагалища и первичной опухоли во время радикальной операции.

– Гомер! – крикнула Кенди.

Гомер был наверху в своей полупустой спальне. Жизнь его была до того спартанская, что на стенах висело всего два украшения: фотография – Уолли в форме летчика (куртка из овчины, на шее шарф) позирует с экипажем «Удары судьбы». Тень от крыла самолета скрыла лицо радиста; слепящее бирманское солнце выбелило лицо командира экипажа (он потом скончался от кишечного осложнения); хорошо вышли только лица Уолли и второго пилота; Гомер видел другие его фотографии, получше. Второй пилот каждое Рождество присылал снимки своего растущего семейства; у него было пять или шесть детей и толстушка жена, а сам он год от года худел из‑за подхваченной в Бирме амебы, от которой так до конца и не излечился.

А в ванной висела анкета, второй экземпляр, не дошедший до совета попечителей. Многолетнее воздействие пара от горячего душа превратило бумагу анкеты в подобие пергамента, из которого делают настольные абажуры, причем все вопросы по‑прежнему хорошо читались и поражали глупостью.

Кровать хозяина была самая высокая в доме (Сениор Уортингтон любил лежа смотреть в окно). Гомер тоже оценил это преимущество. Лежа на ней, он видел бассейн, крышу дома сидра, мог так часами лежать и смотреть в окно.

– Гомер! – опять позвала Кенди. – Смотри, что читает твой сын!

Кенди и Уолли в разговоре с Гомером всегда называли Анджела «твой сын», Анджел называл Гомера «отец» или «папа». Так они и жили все эти пятнадцать лет. Гомер с Анджелом наверху. А Уолли и Кенди внизу в бывшей столовой; трапезничали все вчетвером в большой кухне.

Иногда вечерами, особенно зимой, когда сквозь голые кроны были видны огоньки в окнах чужих домов, Гомер любил перед ужином прокатиться на кадиллаке. Он думал о семьях, сидящих за обеденным столом, – каковы были в них истинные отношения? Жизнь в Сент‑Облаке куда более предсказуема. Кто что знает об этих семьях, вместе преломляющих хлеб?

– Мы семья. И это главное, – говорила Кенди Гомеру всякий раз, как ей казалось, что автомобильные прогулки Гомера становятся длиннее.