Он говорил сейчас как истый янки, уроженец Мэна. А сестра Каролина только улыбалась. Она опять вовлекла его в спор и заманила в очередную ловушку. Д‑р Кедр не был политик, приверженец системы. Он был просто хороший человек.

– В другом, лучшем мире… – начинала она терпеливо объяснять,

Д‑р Кедр при этих словах взрывался.

– Я живу не в лучшем мире! – кричал он. – А в этом, в этом самом. Я принимаю его как данность. Давайте говорить об этом мире!

Но эти споры очень утомляли его. И ему сразу же хотелось подышать эфиром. Чем больше он горячился в споре, тем необходимее был эфир и тем сильнее он чувствовал правоту сестры Каролины.

– Я не могу быть всегда прав, – устало говорил он.

– Да, я понимаю, – сочувственно кивала сестра Каролина. – Именно потому, что даже очень хорошие люди не всегда правы, нужно общество, нужны некие правила. Называются они приоритеты.

– Называйте, как хотите, – ворчливо отвечал д‑р Кедр. – У меня нет времени для философии, политики, религии. У меня уже вообще больше нет никакого времени.

И всегда где‑то на задворках сознания ему слышался плач новорожденных. Даже когда в приюте так же тихо, как в могиле, как в последних дотлевающих пустых домах Сент‑Облака, Уилбуру Кедру все равно слышался плач младенцев, и они плакали, он это знал, не потому, что хотели родиться. А потому, что родились.

Тем летом мистер Роз написал Уолли, что они с дочерью приедут на день‑другой раньше всей команды; и надеется, что к его приезду все будет готово.

– Мы очень давно не видели его дочку, – сказал Уолли; все трое были в конторе яблочного павильона.

Эверет Тафт смазывал машинным маслом инвалидное кресло, а Уолли сидел на столе, свесив безжизненные ноги, обутые в безукоризненно начищенные мокасины, которым было уже больше пятнадцати лет.

Кенди играла с калькулятором.

– Девочка, кажется, ровесница Анджелу, – сказала она.

– Точно, – ответил Гомер.

И получил от Уолли прямой удар в челюсть – единственный тип удара; который он мог нанести в сидячем положении. Гомер стоял нагнувшись, а Уолли сидел на столе, поэтому удар был неожиданно мощный и пришелся прямо в щеку. Потрясенная Кенди с силой оттолкнула калькулятор, он проехался по столу и со стуком упал на пол. Гомер тоже упал, но без стука. Просто рухнул всем телом. Приложил руку к щеке – наверняка скоро вздуется синяк.

– Уолли! – сказала Кенди.

– Мне это, в конце концов, надоело! – крикнул Уолли. – Неужели у тебя нет других слов?

– Боже мой, Уолли! – Кенди не находила слов.

– Все в порядке, – сидя на полу, сказал Гомер.

– Прости меня. Но что ты все заладил свое «точно». Мне это действует на нервы, – сконфузившись, проговорил Уолли.

С этими словами он оперся руками о стол, чтобы спрыгнуть (Уолли уже много лет не делал этой ошибки), повинуясь естественному порыву помочь Гомеру встать на ноги; на какой‑то миг он забыл, что ноги у него не ходят. Если бы Кенди не подхватила его и не прижала к груди, он бы упал на пол рядом с Гомером. Гомер поднялся на ноги и помог Кенди посадить его обратно на стол.

– Прости, старик, – сказал Уолли и прижался головой к его плечу. – Я не хотел этого.

На этот раз Гомер удержался и не сказал «точно». Кенди пошла за полотенцем и льдом, чтобы приложить к опухшей щеке Гомера.

– Все в порядке, Уолли, – повторил Гомер.

Уолли слегка подался вперед, Гомер наклонился к нему, и они потерлись лбами. Вошедшая со льдом Кенди так и застала их.

Все эти пятнадцать лет Кенди с Гомером считали, что Уолли давно обо все догадался, примирился со случившимся и расстраивает его только их боязнь признаться.