2. Ты считаешь, что я возомнил себя Господом Богом. Но сам‑то ты утверждаешь, что именно тебе ведом промысел Божий. Значит, кто из нас действительно вообразил себя Богом?

3. Я ни о чем не жалею. Ни о чем, кроме одного аборта, который был обязан когда‑то сделать и не сделал. Не жалею даже о том, что люблю тебя».

Запечатав конверт, д‑р Кедр пошел на станцию, подождал поезда, надо же убедиться, что письмо отправлено. Потом начальник станции скажет, что, к его удивлению, д‑р Кедр, который обычно не замечал его, вдруг махнул рукой и сказал: «Всего хорошего». Правда, слова были брошены вслед уходящему поезду, и начальник станции подумал было, что старик прощается не с ним, а с поездом.

С кем бы д‑р Кедр ни прощался, со станции он двинулся обратно в приют; миссис Гроган пригласила его выпить чаю, но он сказал, что очень устал и хочет прилечь.

Сестра Каролина с сестрой Эдной собирали на холме яблоки, и д‑р Кедр завернул в сад перемолвиться с ними парой слов.

– В твоем возрасте, Эдна, уже трудно собирать яблоки, – сказал он. – Пусть собирают сестра Каролина и дети.

Сестра Каролина пошла его проводить. И по дороге он ей поведал: «Если бы я хотел кем‑то быть, я бы, вероятно, был социалистом. Но в том‑то и дело, что я не хочу быть никем».

Потом пошел в провизорскую и затворил за собой дверь. Хотя пора сбора яблок уже наступила, день выдался такой теплый, что окно было открыто. Он закрыл и окно.

Взял новую банку эфира и, наверное, слишком сильно нажал на булавку, а может, лишний раз ее покрутил, так или иначе, дырка получилась больше, чем обычно, и эфир капал на маску крупными, частыми каплями. Рука, держащая конус маски, не однажды соскальзывала с лица, пока марля, по его оценке, как следует не пропиталась. Он немного придвинулся к окну, чтобы подоконник слегка касался маски, прикрывающей рот и нос. Когда пальцы ослабнут, давления подоконника хватит, чтобы удержать маску на месте.

Сегодня он перенесся в Париж. Как там было чудесно в конце Первой мировой войны! Парижане то и дело обнимали молодого врача. Ему вспомнилось, как однажды он сидел в кафе с американским солдатом, у которого была ампутирована нога. Каждый посетитель почитал долгом угостить их коньяком. Солдат погасил сигару, опустив ее в коньяк, который не допил, боялся, что не устоит на костылях. Уилбур Кедр явственно ощутил запах коньяка и сигарного пепла. Вот как тогда пах Париж – коньяком и пеплом.

И еще духами. Кедр провожал солдата домой, он был хороший доктор уже тогда, в Первую мировую. И сейчас он был третьим костылем для подвыпившего солдата, его отсутствующей ногой. И тут к ним пристала та женщина. Разумеется, проститутка, совсем молоденькая и заметно беременная; Кедр, который не очень хорошо понимал по‑французски, решил было, что она просит сделать аборт. И попытался объяснить, что уже поздно, ей придется детей родить, как вдруг понял, что она предлагала обычный товар проститутки.

– Plaisir d'amour? – сказала она, явно обещая Кедру «утехи любви»; сопровождаемый им солдат терял сознание.

– Non, merci! – буркнул в ответ Уилбур Кедр.

Тут солдат совсем отключился, и пришлось просить беременную проститутку о помощи. Вдвоем они кое‑как дотащили солдата домой, и женщина возобновила атаки на Кедра. Он легонько отталкивал ее, но ей все‑таки удалось прижаться к нему упругим животом.

– Plaisir d'amour! – настаивала она.

– Non, non, – говорил он, отмахиваясь от нее.

Одна его рука, упавшая с кровати, качнулась и опрокинула банку с эфиром, в отверстии которой булавка сидела слишком свободно. На линолеуме медленно расплывалась лужа эфира, затекая под кровать, на которой д‑р Кедр совершал свои странствия в прошлое.