Лев Аркадьевич позволил себе снисходительную усмешку.

— Не совсем. Вы правы лишь в том, что он действительно есть и на начальном этапе был доминирующим. Однако сейчас его доля невелика. Мы работаем больше пятнадцати лет, основной оборот происходит в России, за эти годы он вырос в десятки раз, поэтому, хоть и принято говорить, что капитал национальности не имеет, у нас он теперь, можно сказать, родной, отечественный.

— А на чём вы, если не секрет, зарабатываете?

— Я уже говорил. На инвестициях в рискованные активы.

— Например, таких как мои исследования?

Финансист рассмеялся.

— Нет-нет. Финансирование частных научных исследований — это лишь малая толика наших венчурных инвестиций. Исчезающе малая, менее одного процента.

— Типа благотворительности?

— Снова не угадали. Благотворительностью мы не занимаемся.

— А чем? Чем могут быть интересны такие, как я? Прибыль от фундаментальных исследований, может, будет, а, может, нет. И тогда получается — деньги на ветер.

Лев Аркадьевич покачал головой.

— Вы снова ошиблись. Впрочем, я понимаю ваш скепсис. Какой смысл вкладываться в разную, с точки зрения современного российского экономиста-рыночника, ерунду, когда можно просто играть на бирже, скупать недвижимость и спекулировать золотом и валютой?

— Вы ещё о природных ресурсах забыли и о распиле бюджета, — ухмыльнулся Синицын.

— Я не забыл. Просто решил не упоминать, поскольку это не наша сфера ответственности.

— А ваша, стало быть…

— Именно так. Именно то, что вы думаете, — подхватил собеседник. — Всё, что я перечислил, нас так или иначе интересует, и мы этим занимаемся. Но опять же, — менеджер «Риалара» поднял вверх указательный палец, словно кому-то грозил. — Мы занимаемся не только этим. Нельзя складывать все яйца в одну корзину. В нынешнем мире, когда условия игры меняются через день, а внезапно разразившийся кризис может уничтожить любые активы, ещё вчера казавшиеся сверхнадёжными, в этих условиях на первый план выходят новые, а, на самом деле, старые, но давно забытые инструменты. Я говорю о вложениях в будущее, в так называемую перспективу. Финансовая поддержка стартапов не всегда ведёт к быстрой прибыли и даже, наоборот, частенько приводит к потерям, однако любой «выстреливший» проект способен окупить все затраты на десяток таких же «провальных».

— У меня не стартап, а я не предприниматель, — проворчал профессор.

— Правильно. Но это уже второй слой инвестиций. Такие проекты мы выбираем гораздо тщательнее. В научных исследованиях мы никогда не вкладываемся в молодых да ранних. Только в известных, в тех, у кого уже есть имя, заслуги, звания, хорошо оплачиваемая работа. Наши вложения — это не научные гранты. Мы не даём деньги на поддержание коллектива, премии и зарплаты. У таких, как вы, Александр Григорьевич, всё это есть в избытке. Вам не хватает другого — возможности реализовать идеи, не нашедшие понимания у руководства. Госказна бывает скупа к науке, а тот, кто распределяет ресурсы, склонен, в первую очередь, финансировать не завиральные теории гениев-одиночек, а что-то привычное, знакомое, поддающееся объяснению, идущее в общем тренде, понятное всем и каждому. В результате гении или отказываются от собственной гениальности и становятся такими как все, или пытаются реализовать свои идеи самостоятельно. Последнее — это как раз то, что мы ищем и что поддерживаем: сверхсовременной техникой, передовым оборудованием, дорогостоящими экспедициями, командировками в мировые научные центры, обменом опытом с другими исследователями… Всё это, естественно, не безвозмездно.