Ствол автомата медленно опустился. Не совсем, конечно, — все-таки не первый месяц в Ираке: плавали — знаем, на что горячий местный люд способен! — и тут на помощь старшему сержанту неожиданно пришел тот самый иракец, что первым выполнил команду «лежать».

— Рюськи, не стрелай. Я хорошо на ваш говори, я в офицер училищ учился, ещьо когда у вас камунист был! Послюшай чуть-немного: я хорошо рассказать буду, ты нужный вещь слюшать будиш...

Андрей на всякий случай вздернул повыше увенчанный компенсатором ствол «калаша», однако особо не удивился: за время службы он уже не раз встречался с выпускниками советских военных училищ, одними из самых желанных курсантов в которых были, наряду с кубинцами и вьетнамцами, именно иракцы и иранцы. А узнав историю многолетней войны этих двух стран, когда друг против Друга воевали специалисты, обучавшиеся в одной стране и зачастую на одном курсе или факультете, даже подумал: не решал ли таким образом Союз какие-то свои геополитические интересы? Очень даже может быть... Так что заговоривший по-русски иракец Андрея совсем не удивил.

— Встань. — Сержант сопроводил команду понятным всему на свете военному люду жестом, коротко дернув автоматом вверх. — Остальные пусть лежат.

Иракец кивнул и, что-то коротко бросив товарищам, поднялся, деловито отряхивая от песка не первой свежести одежду. Андрей незаметно напряг лежащий на спусковом крючке палец, однако нападать на него — по крайней мере пока — никто не собирался.

— Буду рассказать, — как ни в чем не бывало продолжил между тем пленный. — Болшой тайну открою, а ты меня за это — отпускать, харашо, рюськи? Да? — И, видимо, не узрев на лице Андрея должной степени оптимизма, торопливо добавил:

— Я знай, что ты думает. Ты думает, что это мы твой бэтиер на дороге взрывать, но мы это не делать! Аллахом клянус — не делать. — Иракец провел ладонями по несуществующей бороде и помотал головой. — Сейчас рассказат тебе буду, поймешь, что я правда говорить! Отпускать будешь? — желая удостовериться в заключении сделки, переспросил он, обнажив в неискренней улыбке кажущиеся излишне белыми на его смуглом лице зубы.

— Посмотрим. — Чувствуя готовую разлиться по всему телу предательскую слабость (сказывалась недавняя контузия), Андрей осторожно сделал шаг назад и опустился прямо на покатый склон бархана. Автомат он положил на колени, по-прежнему держа его направленным на противника. Состояние у него, конечно, сейчас еще то, но пока арабы преодолеют разделяющие их метры, на спуск он нажать, вне всяких сомнений, успеет. Иракцы в этом, будем, надеяться, тоже не сомневаются.

— Эти тоже по-русски умеют? — Он кивнул на остальных задержанных. — Или только ты такой образованный?

— Толко я! — со свойственной восточным людям гордостью за самого себя, любимого, подтвердил тот. — Они — нет. Солдат, едва-еле школу кончал, язык не учит, сразу армия идти, — доверительно сообщил он, презрительно кивая на лежащих товарищей. — Мало чего знают. Я — старший группа, я много чего знаю. Болшой тайна знаю. Саддам тайна. За нее надо меня отпускать. Честный договор, жалет не будиш! Я быстро пустыня уйду, граница недалеко. Лаже машин не надо, пешком ходить можно...

Последнее утверждение, с точки зрения Кольчугнна, было более чем сомнительным, однако спорить он все-таки не стал. Даже если у них тут неподалеку припрятана машина (что, вероятнее всего, так и есть: местным поверить — себя обмануть), его это мало интересует.