— Я давно говорил — надо было вдарить по финнам со всей нашей пролетарской мощью, а не тянуть кота за всякое!

— Что скажете, товарищ Литвинов? — мрачно посмотрел на наркома индел Сталин.

— Финляндия подчеркнуто нейтрально вела себя последние годы на международной арене, — с каменным лицом заявил Максим Максимович. — И напали они на нас без объявления войны, даже никакой ноты не прислали.

— В чем же причина такого поведения? — продолжил сверлить его взглядом Иосиф Виссарионович. — Неужели, не было никаких предпосылок?

— Могу лишь предполагать, — ровно ответил мужчина.

— Что? Даже догадок нет?

— Предположения имеются, но без фактов — это будет лишь гаданием, что противоречит идеалам материалистического коммунизма.

— Не ударяйтесь в софистику, — нахмурился Сталин. — Я слушаю вас, почему Финляндия решилась на удар⁈

— Из-за совокупности факторов. Наше желание обезопасить границу было известно им и ранее. Они потому еще с двадцатых годов строят свою линию укреплений вдоль границы, и сейчас работы не закончены. О желании маршала Ворошилова и других наших командиров решить вопрос силой, им тоже известно. Это, и желание Хельсинки выйти из-под «тени Москвы», с каждым годом отдаляло их от нас. Когда мы начали военные действия против Третьего Рейха, их пропаганда в стране об агрессивности СССР лишь усилилась. Я докладывал об этом. Затем — Япония открыла нам второй фронт. Большинство сил нашей армии скованы. В Ленинграде остался лишь охранный гарнизон, да балтийский флот. Защищать его нам больше некем. Лучшего момента для атаки и не придумаешь.

— Они же понимают, что мы это так не оставим? — прищурился Сталин. — Их расчет лишь на то, что мы сейчас заняты? А что потом? Когда мы освободимся?

— Без поддержки извне они бы могли еще и подумать, — согласился Литвинов. — Но раз решились — какие-то гарантии о помощи они получили. К тому же наш успех на восточном фронте не только поднял боевой дух нашей армии и благоприятно отразился на всех советских гражданах, но и всколыхнул Европу. Им нужна была срочно своя «победа». А наличных сил у уже задействованных стран не осталось. Склонить финнов к войне было самым легким из доступных им вариантов.

— Вы докладывали, — произнес Сталин в воцарившейся тишине, — что Великобритания собирается официально признать свой союз с Рейхом. На дипломатическом фронте это тоже можно было выдать за победу. И войска англичан тогда тоже смогут ввязаться в боевые действия. Что изменилось?

— Ничего. Уверен, скоро они так и сделают, — ответил Максим Максимович. — Это — как добивающий удар. После такого пошатнувшийся боевой дух германцев и других участников их коалиции вернется к прежней точке, если не выше. А наш успех в Манчжурии спишут на неумение японцев воевать. Уже началась накачка их общества этим тезисом. Ведь Бреслау мы так и не взяли, да и продвинулись на западном фронте недалеко. К тому же… есть высокая вероятность, что и Польша вскоре ударит нам в спину, перекрыв зеленый коридор. Усилия нашего информбюро, — скосился на меня Литвинов, — очень не понравились Санации. А успех маршала Блюхера и вовсе привел их в состояние паники. Насколько мне известно, там считают, то СССР решил постепенно «вернуть Польшу под крыло империи».

— Мы не Российская империя, — поморщился Сталин.