— Эд, как это произошло?

— Несчастный случай. Она выпала из окна.

— Как это произошло? — я чувствовал, что повторяю одну и ту же фразу.

— Я не знаю подробностей.

— Ты на работе?

— Да.

— Дождись меня.

Я повесил трубку. Раздавил в пепельнице незажженную сигарету. Потом выпил из графина воды. Привкус был противный, металлический.

Мне часто не хватает выдержки — я начинаю суетиться там, где любой здравомыслящий человек глазом не поведет. Но тут есть и свои преимущества. В ситуации, когда другие впадают в панику, я уже перегораю настолько, что начинаю действовать автоматически.

Поэтому, наверное, мне всегда везло на экзаменах — в их широком и узком понимании. И не везло ни в одной игре, включая азартные, и не только настольные.

После звонка Эдгара все стало на свои места. Я знал, что мне теперь предстоит. Кому-нибудь, быть может, наплевать, когда молоденькие девушки выпрыгивают из окон ни с того ни с сего. Мне — нет.

И от этой мысли уже не отделаешься…

Я привожу себя в порядок, насколько это возможно после того, как на двое последних суток пришлось не больше семи часов сна. Спускаюсь в гостиничный буфет, который находится на втором этаже. Кусок холодного обветренного мяса, горьковатые маринованные кабачки и разведенный теплой водой концентрат, почему-то именуемый растворимым кофе, — не слишком изысканный завтрак. Но в моей ситуации выбирать не приходится. Я зажимаю мясо между двух ломтей хлеба и решительно принимаюсь за дело, без которого трудно осуществить намеченную программу. Мое положение теперь тоже чем-то напоминает сандвич. С одной стороны, дом Бессоновых со всеми его обитателями. С другой…

Об этом я только что сказал. А мне предстоит играть роль начинки, причем такой же неудобоваримой, как это мясо. И все дела.

Я заканчиваю трапезу и спешу на улицу, чтобы поскорее отбить воспоминания о ней табачным дымом. Вот и попробуй бросить курить.

В проходной медицинского института меня остановили.

— Так, — сказал дежурный очень серьезно, — ваш пропуск.

— Нет у меня пропуска, — признался я честно.

— А нет, так и нечего тут, — он сердито помассировал лысый затылок.

— Мне к…

— Пропуск есть? Пропуска нет. Тут все воскресенье дежуришь, а они ходят.

— Я ж по делу. Давайте позвоню по внутреннему…

— По делу… — вахтер вдруг обозлился. — По делу через дорогу. Похмелись сначала.

Перегаром от меня, наверное, и правда попахивало, но я обиделся:

— Не надо оскорблять.

— Оскорбишь вас… Хамничают тут.

Мимо прошел пожилой мужчина и, кивнув вахтеру, спросил:

— Кто хамит, Егорыч?

— Да вот, — вахтер ткнул в меня пальцем.

— Нехорошо, товарищ, — пожилой покачал головой. — Человек на работе, а вы грубите.

— Послушайте, — я пытался говорить спокойно, — вы ведь только что вошли? Откуда вам знать, как было дело?

— Егорыч, — пожилой махнул рукой, — вызывай милицию. С ними иначе нельзя. Распустились.

И пошел дальше. Я почувствовал, что непроизвольно сжимаю и разжимаю кулаки. Вахтер хитро посмотрел на меня и снял трубку.

— Щас с тобой разберутся, — сказал он. — Щас про твои нетрудовые спросят, — Какие нетрудовые? — мне вдруг стало смешно.

— Забыл поди, как вчера этой баронессе сушеной огород копал? Водка память отшибла?

…Веселая старушка, у которой я разорил грядки с огурцами.