Я помню все. И соленый вкус ветра в тот сентябрьский день, и быстро несущиеся по небу тучи, и твое обветренное лицо, и свою усталость, и нашу общую надежду на новую жизнь, и садовые мальвы у порога жилища Денизы.

Это был красивый дом, увитый виноградными лозами, крытый черепицей, гордо вознесший свой конек над соломенными кровлями деревни. Зеленый двор с колодцем в тени большого фигового дерева, благоуханный фруктовый сад, конюшни, сараи и целый народец слуг составляли и оживляли владения твоей сестры. Когда она вышла нам навстречу, я увидела в ней не обычную деревенскую жительницу, а настоящую личность и приготовилась полюбить ее. Тепло ее приема меня не разочаровало. Я не ощутила никакой настороженности со стороны этой матери многочисленного семейства, которая могла бы возмутиться нашим положением и моей беременностью, скрываемой под монашеским платьем, и осудить нас обоих. Она просто обняла меня и назвала своей сестрой. Высокая и белокурая, она так походила на тебя, и это меня растрогало. Лишь ее глаза, серые, не походили на твои черные, в которых загорался рядом со мной столь жаркий огонь.

— Чувствуйте себя как дома, Элоиза!

В самом деле я сразу почувствовала себя хорошо. Мне было приятно влиться в твою семью — наверное потому, что я выросла без матери и без настоящего дома. Ни единого мгновения я не страдала от растерянности в новой обстановке. Напротив, очень скоро мне стало так хорошо, как среди старых добрых знакомых. Конечно, это была заслуга Денизы. Рядом с ней было спокойно. Постепенно я узнавала ее все больше и стала думать, что за ее спокойствием крылась душа, стремящаяся к совершенству. За внешней безмятежностью таилось беспокойство, державшее ее в тревоге с утра и до вечера. Добрая до самозабвения, она в то же время выказывала приводящую порой в замешательство обидчивость. Нежная мать, она требовала взамен безраздельной привязанности. Преданная супруга, она оскорблялась малейшим невниманием. Ее искусство состояло в умении извлечь из своих огорчений ту нежность, которой наслаждались все.

Со мной она была чудесной. Несмотря на наличие девятерых детей и супруга, в глубине ее сердца сохранялась неутоленная потребность отдавать себя. Я пользовалась этим. Она отвела мне комнату наверху, окнами на юг, с дубовой кроватью и бельем из тонкого полотна. Каждый день пол в ней устилали свежими травами, приятно пахшими мятой и мелиссой. Для моих вещей были принесены большие резные деревянные сундуки, а в изголовье кровати подвешена на цепях глиняная лампа с масляным фитилем, чтобы ночью у меня был свет.

Не успели мы прибыть, твоя сестра принялась хлопотать. Она сразу велела приготовить нам отличный ужин. Ее муж и старшие сыновья, вернувшись с поля, присоединились к нам, приветствуя нас самым сердечным образом. Перед едой мы постояли, беседуя, на пороге, в тепле заходящего солнца.

Вижу, как сейчас, как мы все: родители, дети, слуги — собираемся в зале нижнего этажа. Это помещение внушительных размеров было сердцем дома: там ели, спали, стряпали, засиживались по вечерам. С потемневших потолочных балок свисали окорока, корзины с сырами и пласты сала. Квашня соседствовала с мучным ларем, а буфет с оловянной посудой стоял рядом с комодом для пряностей. Кровати занимали три стены, а камин, достойный настоящего замка, украшал собой четвертую. Под его колпаком, широким как балдахин, коптилось мясо. Две каменные скамьи по обеим сторонам очага представляли удобное убежище от холода и сквозняка. Там блаженно мурлыкали кошки.

Чтобы согреть руки, я подошла к очагу, где полыхал адский огонь. Языки пламени лизали бока котла, предназначенного, казалось, для великанов.