|
Должно быть, он боролся с искушением, но его натура, жаждавшая уважения и почтения, толкала его к клятвопреступлению. Как же так, на протяжении многих жестоких месяцев он был вынужден жить опустив голову, терпеть позор, страдать от упреков, от сочувствующих мин или насмешек близких, умирать от стыда и бессильного гнева, не имея возможности объясниться. А теперь, когда я вернулась на путь приличий, он не может возвестить об этом во всеуслышание? Ты не подумал, Пьер, о губительных для совести последствиях такой жажды знаков внешнего уважения. Они были, однако, предсказуемы.
По осунувшемуся лицу дяди я могла следить за ходом этой безжалостной схватки. Она была проиграна заранее. Так что я готовилась к последствиям. Они не заставили себя ждать. Убедив самого себя в обоснованности своих доводов, дядя решился заговорить. Полагаю, он даже испытал при этом некое грубое, смутное удовольствие. Тем родственникам, которые присутствовали при нашем бракосочетании, он дал понять, что настал час пренебречь щепетильностью. Разве Абеляр, соблазняя меня в его собственном доме, обременял себя подобной деликатностью? Необходимость омыть семейную честь казалась им, несомненно, достойным оправданием разглашения тайны. Фюльбер и его близкие думали, должно быть, и о риске, которому мы вновь подвергали себя. Наши встречи, какими бы редкими и тайными они ни были, могли быть замечены. «Если Абеляр и согласен, чтобы его жену вновь принимали за любовницу, — думали, наверное, они, — то мы не можем допустить такого позора и бесчестия». Видишь ли, Пьер, беда была в том, что они судили обычной меркой. Они не поняли исключительной серьезности наших чувств. И повели себя как вульгарные поборники справедливости. Их стараниями нескромное шушуканье поползло по городу и по университету. С каким наслаждением, должно быть, разносили они захватывающую новость! Абеляр, знаменитый ученый, женился! Герой духовной жизни пожертвовал славой ради блуда! Сенека современности стал добычей слабой женщины! Твои враги получили, наконец, оружие против тебя. Едва прослышав о ширящихся сплетнях, я восстала против них. Ведь одна я, не считая тебя самого, знала, как себя вести. Я отчаянно протестовала, не заботясь о своей репутации, чтобы спасти твою. Первой подала сигнал тревоги Бьетрикс Тифож. Эта женщина так и не сложила оружия против меня. Почему? Я до сих пор не знаю. Был август. Стояла, как помню, жара середины лета. Мы устроили навес в саду меж ветвей, чтобы наслаждаться свежим ветром с реки. Мы сидели в траве на разбросанных подушках, одетые как можно легче. Кажется, было воскресенье. Служанки отправились танцевать на луг Сен-Жермен. Куплеты песен, обрывки музыки доносились до нас. Дядя играл в кости с кузиной, пришедшей, по обыкновению, навестить нас. Из вежливости я составляла им компанию. Чтобы занять себя чем-нибудь, я плела гирлянды из жимолости — для соседней церкви. Возбужденные жарой мухи вились вокруг нас. Их жужжание не смолкало в моих ушах, как приглушенный гул сплетен. После скучного обсуждения последней поэмы Марбота, Бьетрикс вдруг повернулась ко мне: — Не знаю, должна ли я вас поздравить, дитя мое, — начала она, растянув узкие губы в улыбке. — Я слышала, вы перешли под покровительство мужа… Но вы так скрытны… — Кто рассказал вам эту сказку, кузина? — спросила я шутливо, но мое сердце заколотилось. — Один из наших родственников. Я посмотрела на дядю. Тот не шелохнулся. — Не знаю, кто позволил себе подшутить так над вами, — убежденно сказала я, — но этот человек солгал! Фюльбер нахмурился. Бьетрикс состроила гримасу. — Однако это человек, которому можно верить, — сказала она, не переставая улыбаться. — Я не считаю его способным к двуличию. |
