Самые бурные чувства охватили меня, когда я оказалась в стенах, где провела свою юность. Ощущение пустоты в руках, чувство, будто я оставила в Бретани часть себя самой, наплыв любовных воспоминаний, тревога от необходимости вновь привыкать к жизни в комнате, покинутой, казалось, навсегда, тоска по тебе и горечь от того, что ты ушел, едва мы прибыли на место, боязнь каких-то действий со стороны дяди, смешанная с неясным страхом перед грядущими событиями, — все это будоражило мне сердце.

Я нервно расхаживала от кровати к окну, глядя в смятении на знакомую мебель и сад, полого спускавшийся к Сене прихотливым узором из цветущих яблонь и розового боярышника. Эта картина, в которой ничто не изменилось, лишь усиливала мою тревогу. Перед окном, глядя в темнеющее небо, которое с криком прорезали стрижи, я позволила себе наконец расплакаться. В этом печальном состоянии меня и застала Сибилла. Слезы, которые я не пыталась скрыть, она приписала волнению и принялась болтать о том, о сем, чтобы помочь мне преодолеть минутное замешательство.

Спала я плохо. Отвратительные кошмары преследовали меня во сне.

В последующие дни мне волей-неволей пришлось готовиться к браку с Пьером Абеляром, духовным лицом и каноником Нотр-Дам! Не думаю, чтобы когда-либо невеста, разбирая приданое, страдала так сильно, как я. Каждый миг, приближавший меня к святотатственному браку, заставлял осознавать наше заблуждение все отчетливее. Хотя Фюльбер обещал хранить тайну, я ни на секунду не поверила в искренность его клятв. Будущее с избытком подтвердило мою правоту!

С тоской в душе отправилась я накануне назначенного дня на исповедь. Затем наступило ночное бдение, предшествовавшее обряду.

Мы решили провести его в молитве, дабы испросить божественное прощение. Но вера без надежды и любви — тот самый гроб повапленный, от которого отворачивается Святой Дух.

Я разучилась молиться. Ты слишком занимал меня, Пьер! К тебе одному влекли меня мои мысли.

Вновь вижу, как мы стоим на коленях на каменном полу, озаренном свечами, чей зыбкий свет прорезывает темноту церкви… Перед шкафчиком со святыми дарами горит лампада. Ее свет оживляет выставленную просфору какой-то трепетной жизнью. Мы облачились в длинные черные накидки с капюшоном, одежду кающихся грешников. Да и кем же еще мы были? Запах ладана и цветов, смешанный с запахом травы, устилавшей пол, дурманил нас. Помню тяжесть своей склоненной головы в ладонях.

С нами были несколько капелланов. Их молитвы, должно быть, сильно отличались от наших! Однако мы вместе прочли всенощную. Голос изменял мне. Твой казался мне более уверенным.

Какой долгой была та ночь!

После всенощной нас оставили в церкви до рассвета. При воспоминании об этих часах горьких размышлений я всегда невольно сравнивала их с посвящением в рыцари. Рыцарю тоже нужны тишина и молитва. Но в знак чистоты он одет в белую тунику. Его душа должна быть незапятнанной, как и его одежда. У меня все было иначе! Несмотря на долгую исповедь и полученное отпущение грехов, я чувствовала себя лишенной свежести, чистоты и надежд. Груз неискупленного греха давил мне на плечи. Я говорила себе, что наша любовь не из тех, что освящает Бог. Наш союз — это вызов Его доброте, и однажды нам придется платить за это безумие.

При первых проблесках дня, пока весь остров еще спал, открылась боковая дверь на хоры, впустив дядю, нескольких его родственников и двух твоих друзей. Позже я узнала, что они поклялись хранить молчание. Они заняли места на скамьях, и обряд начался.

Священник в стихаре приблизился к нам.