В настоящей жизни, говорила себе Харриет, убийство ужасно. Даже смерть неприятных людей, таких как её бывший любовник Филип Бойс… Словно в ступоре, Харриет поняла, что не может вспомнить Филипа теперь — его лицо и голос, занудливые упрёки покрылись забвеньем, и теперь она вспоминала о нём в основном как об источнике опасности для неё самой и её долга перед Питером. Тогда как Розамунда… ах, да, бедняжка Розамунда! Всё ещё находясь в плену собственных размышлений, Харриет поняла, что, похоже, не слишком любила Розамунду при жизни. Живая Розамунда была символом всего, что Харриет не нравилось в женщине. Однако мёртвая Розамунда — совсем другое дело. Её смерть вызвала свободный поток очистительных эмоций по Аристотелю, жалость и ужас. И, в конце концов, всё-таки в Розамунде было что-то особенное. Харриет задумалась: а вдруг неприязнь к этой глупой женщине обострилась вследствие того, что она сама не жила подобной жизнью.

Тем временем спицы мисс Брейси, звенели громче, чем когда-либо, призывая к работе. Утренняя работа, нужно постараться. И надо же, даже свою работу она оценивает, спрашивая мнение Питера. Куда же он пропал? Она старалась не думать, где он, — это давало слабое ощущение, что он где-то в доме… «Ладно, вперёд!» — сказала она себе раздражённо и обратилась к работе.

Первым, кого она увидела, когда вошла в переполненное фойе Шеридановского театра, был Генри Драммонд-Тейбер, беседующий с сэром Джудом Ширманом. А дальше мисс Гертруда Лоуренс  разговаривала с Ноэлем Кауардом.  Если когда-нибудь общество награждали эпитетом «блестящее», то для данного приёма это было в высшей степени справедливо. Обитые красным плюшем стены и живописные люстры в фойе театра, сверкающие бокалы с шампанским, разносимые на серебряных подносах, фотографии звёзд театра и экрана, висевшие на стенах в серебряных рамках, — всё блестело и искрилось. Гости были в чёрном, вполне естественно, хотя новый король и сократил продолжительность траура до шести месяцев. Но, если вы должны появляться в чёрном, то простительны блёстки на платье и немного алмазной пасты. Харриет надела один из своих белых воротничков, безжалостно подавив приступ отвращения. Рубины она оставила дома: на приёме у сэра Джуда могло встретиться множество как новых, так и старых знакомых, и демонстрация богатства могла бы выглядеть излишней бравадой.

Она была рада видеть Драммонд-Тейбера, но он находился в противоположном конце комнаты. В этот момент к ней приблизилась Амаранта Сильвестер-Куик, и пригвоздила её к месту.

— Леди Питер! Как восхитительно видеть вас здесь. А где лорд Питер?

— Задержан по независящим от него обстоятельствам, — дипломатично ответила Харриет. Никто по доброй воле на давал информацию мисс Сильвестер-Куик, но она охотно делилась всем, что знала.

— Как вы правы, что приехали без него. Я считаю совершенно ужасным, когда женатые люди везде появляются вместе. Харвеллам это явно не пошло на пользу, не так ли? А как поживает дорогая герцогиня, ваша невестка? — В глазах женщины появилось неодобрение. — Такой апологет пристойности.

— Когда мы последний раз виделись, вполне хорошо, спасибо, — сказала Харриет и, воспользовавшись появлением около Амаранты молодого человека, сбежала.

— Ну, не знаю, — услышала она голос театрального критика «Ежедневного Вопля», что-то рассказывающего своей собеседнице. — Мне говорили, что на генеральной царила полная неразбериха…

— Как всегда, дорогой, как всегда…

Харриет пересекла комнату.