– Папа Сикст! – пробасил Киклоп.

– Папа?! – удивился Лобанов. – В смысле – папа римский?

– Ну да, – неохотно заговорила Авидия. – Все епископы Рима выбрали его примасом, епископом епископов.

– А я думал, что община сама выбирает священников! Пресвитеров, там, диаконов…

– Так было, – вздохнула Авидия. – Пресвитеры собирали нас на агапэ, освящали хлеб наш… Епископы только хозяйством заведовали, деньги общинные хранили… Мы все были равны, мы были одно – и женщины, и мужчины… Конечно, мы много спорили и сейчас спорим! Бывало, так разругаемся, что врагами смотрим друг на друга… Но это же понятно, мы же все разные и не можем думать одинаково! Но лет пятьдесят тому назад пришел апостол Петр и все сделал по-своему! Епископов он сделал первыми и поставил их над нами, а женщин лишил священства! Я, наверное, последняя диакониса в общине нашей…

– Интересно… – протянул Сергей.

– Нет, сестра Авидия, – подал голос кто-то из рабов ее, – ты неправа! Все ж таки Петр с самим Спасителем знался…

– И что?! – сказала Авидия строптиво. – Даже если это правда, что Учитель выбрал Симона Петра и руку ему на голову возложил, какое Петр право имел свои порядки устанавливать?! Вот не верю я, что Петр любимым был у Иошуа! Не верю! Мириам из Магдалы любил он, Мириам была для него первой, и самой верной, не такой, как Петр, трижды предавший!

– Да-а… – протянул Сергей. – Чувствую, и впрямь у вас разлады бурные случаются!

Киклоп длинно и тоскливо вздохнул.

Миновав целую анфиладу арок, они вышли к обширной капелле. В сводчатом потолке подземного зала имелись луминарии – световые колодцы, но стояла ночь, и капеллу освещали лампы, заправленные дешевым маслом. Их тусклый свет выделял множество фигур молящихся, неразличимо серых, закутанных в плащи. Голоса то наплывали, то стихали, теряясь в гулких галереях:

– Слава в вышних Богу…

– Смилуйся над нами, Господи, и ниспошли благодать Свою…

– Нет на мне грехов тяжких, а мелкие прости мне…

– Чист я душою, Господи, и всем сердцем припадаю к светлому образу Твоему…

Тут рабы Авидии ворвались в капеллу, обтекая глыбу Киклопа, и заголосили:

– Чудо! Нам было явлено чудо!

– Этого человека сбросили в яму к хищникам-людоедам, но страшные звери не растерзали его!

– Они ластились к нему!

– Он свят!

– Я узрел нимб над главой его!

– И я! И я!

– Святой Сергий! Святой Сергий!

– Помолимся, помолимся, братие!

Толпа христиан взбурлила страстями, все бросились к Сергею, пытаясь дотянуться рукой до нового святого, повторившего подвиг Даниила, брошенного в ров ко львам. Люди кричали, плакали, смеялись, молились, падали на колени и воздевали руки – так сильна была жажда чуда. Сомнения тонули в горячей волне энтузиазма, растворялись в ней, как крупинки соли в кипятке.

Не зная что и делать, Сергей протянул верующим руки, чем вызвал новый взрыв восторга. Головы бритые и лохматые, мытые и не очень, со сложными прическами и стриженные под горшок, обнажились перед ним.

– Возложи руки! – крикнула ему на ухо Авидия, смеясь и плача.

«Святой Сергий» послушно возложил длани, чувствуя себя полным дураком.

Атмосфера, накаленная мистическим жаром, остывала медленно. Не менее часа прошло, пока христиане более-менее угомонились, только оборачивались часто, с обожанием взглядывая на Лобанова, как поклонники на поп-звезду.