– Аллилуйя! Аллилуйя!

– Господи, помилуй! Господи, помилуй!

– Верую в Отца, и в Сына, и в Святаго Духа!

– Не в то веруешь, собака!

– Иисус – сын человеческий!

– Молчи, паскуда!

«Возлюбленные братья во Христе» сцепились, ладони сжались в кулаки, и пошла драка! Крики стоявших за божественную природу Христа мешались с воплями приверженцев человечности Иисуса, а доказательствами правоты с обеих сторон служили хук справа, прямой слева, пинки и тумаки.

Сергей приблизил губы к ушку Авидии и громко сказал:

– Пойдем отсюда! Ну их всех!

Он обнял Авидию за плечи и повел. Восторженная Авидия вцепилась в него обеими руками, а Киклоп прикрывал их отступление.

Вся троица спустилась галереей ниже, прошла чередой капелл и крипт, пока не забрела в тихий закуток, где у стен с пустыми локулами стояли лежаки, застеленные овчинами.

– Ты, наверное, устал, – предположила Авидия.

– Есть немного…

Лобанов тяжело опустился на лежак.

Авидия Нигрина присела рядом, и мысли Сергея мигом поменяли течение. Посмотрев на парочку, Киклоп потоптался и забурчал:

– Схожу до дому, пожалуй… Гляну, что там и как…

– Ой, Киклопик! – оживилась Авидия. – А ты еще придешь?

– Так мне возвращаться? – взбодрился великан.

– Конечно! – расширила глаза девушка.

Киклоп, счастливо улыбаясь, ушел, утягивая за собой тени. Стало темнее – одна полуоплывшая свеча не разгоняла мрак. Авидия томно вздохнула.

Лобанов протянул руку и погладил девушку по волосам, коснулся плеча, провел пальцами по стройной шее, ущипнул за нежную мочку ушка.

– Сергий… – прошептала Авидия.

В потемках зашелестела туника, и Сергей почувствовал вдруг теплое дыхание девушки на своей щеке.

– Авидия…

Он повел рукой, прикасаясь к плоскому девичьему животику, всею ладонью приподнял круглую, упругую грудь, вмял пальцы, нащупывая отвердевший сосок. Руки Авидии слепо шарили по его телу, потом отстранились. Зашуршала туника. Лобанов поспешно содрал с себя свою и осторожно подал руки, натыкаясь на гладкое, горячее, шелковистое.

И именно в момент близости с Авидией Нигриной, патрицианкой, дочерью сенатора и консуляра, Лобанов сложился, сочетался с миром этого времени, миром диким и необузданным, надменным и покорным, мудрым и наивным. Сергей перестал прибавлять почти двадцать веков разницы, он вычел их и вывел за скобки.

– Тебе не больно, ocelle mi?– прошептал Лобанов.

– Мне хорошо… – выдохнула Авидия.

Они лежали рядом, голые и довольные. Девушка, положив Сергею голову на плечо, обнимала его. Завозившись, она погладила Сергеевы неровные ноги своею ножкой и закинула бедро ему на живот. Лобанов тут же положил ладонь сверху, с наслаждением ощущая молодое, тугое, налитое…

– Наверное, я согрешила… – пробормотала Авидия.

– Самый тяжкий грех, – глубокомысленно изрек Сергей, – это не грешить вовсе…

– Ага…

Девушка потянулась, дотягиваясь до Сергеевых губ чмокнула и прижалась теснее.

В галерее замелькал свет факела, но шагов слышно не было.

– Это Киклопик, – сказала Авидия, – он один так ходит, бесшумно, как привидение…

Сергей осторожно освободился от гладких рук и ног возлюбленной и сел. Натянул свои галльские штаны, Авидия лениво прикрылась туникой. В проеме появился Киклоп, волоча два пухлых тюка.