– Гефестай… – позвал он задушенно.

Подскочил сын Ярная, и они вдвоем выволокли на палубу своего хозяина. Конечно, про себя они это слово брали в кавычки, но реальность в кавычки не возьмешь…

– Что стоим?! – рявкнул Нигрин, бледный от пережитых страхов. – Воду за вас я буду откачивать?!

– Отец! – прозвенел голос Авидии. – Сергий меня спас!

Гай Нигрин тяжело засопел.

– Все в трюм, – сказал он тоном ниже, – к сентинакуле…

Сотни человек так и недосчитались – видать, Нептун не удовлетворился барашком… Еще человек десять утопших таламитов Лобанов с Гефестаем повытаскивали из трюма, пока Эдик с Искандером качали скрипучую сентинакулу. «Пистрис» выгорел до самого киля, и свинцовые листы, набитые на обшивку, утянули останки корабля на беспокойное каспийское дно. Подобрав убавленный экипаж «Пистриса», триремы потихоньку двинулись к северу. «Майя» шла под косыми парусами на двух мачтах и отставала от более ходких судов. Пришлось садиться на весла, подгонять корабль.

Париться гранитам пришлось недолго. Вскоре мутный горизонт прорезался темной полоской – это завиднелся полуостров Апшерон. Весь флот – и триремы, и либурны, и камары – сбились в кучу и подались в бухту, которую через века назовут Бакинской.

А пока что никакого Баку не было и в проекте. На берегу, примерно там, где в будущем воздвигнут Девичью башню, пластался римский поселочек Романа – большой лагерь, обнесенный частоколом и застроенный бараками. С давних пор в лагере стояли две-три когорты Двенадцатого Молниеносного легиона, а в бухте болталась эскадра либурнов и трирем – играть на нервах парфян.

За последние двести лет лагерь оброс канабом – поселком, где жили гражданские. Жались к лагерю местные албанцы и пришлые саки. Захаживали сюда и армянские купцы, спускались с гор аланы, прибредали даже сарматы. Ибериец Бакур сын Аникета завел в Романе лавку-таберну, армянин Вараздат держал харчевню, а сакская мадам Зарина открыла лупанарий.

Прибытие легионов Гая Нигрина взбаламутило сонное полубытие заброшенного гарнизона, пустая и тусклая жизнь вдруг заиграла красками, на прямых, грязных улочках канаба стало людно, в харчевне у Вараздата стояли очереди, а девочки мадам Зарины ишачили в три смены. Но тонус Романе подняли ненадолго. Гай Авидий Нигрин спешил в Рим, его ждали великие дела. И неделю спустя легионы покинули Роману. Путь их лежал на запад, к столице Албании Хабале, и дальше – по долине Куры, по Алазани, в земли царя Иберийского Фарасмана Квели, что означало «доблестный».

Все разношерстное население Романы собралось проводить войско – топталось на окраине опустевшего, затихшего поселка, глядело вслед топавшим легионерам и слушало походную песню:

И все когорты грянули припев:

Пока легионы пробирались горами и долами Северной Колхиды, Гай Авидий Нигрин успел притомиться. И не столько телом, сколько душой. Он извелся весь в думах об упущенном венце императора, все нервы себе повымотал бесконечными сожалениями да рефлексиями.

На дорогах Иберии (хотя какие это дороги? Тропы!) к каравану прибился туземный князек, Радамист сын Фарнабаза. Местная знать прозывалась и вовсе непроизносимо – царчинебулни, и Радамист был как раз из этих, которые на «цар»… Младшим питиахши числился сын Фарнабаза. Правил он какой-то зачуханной долиной и склоном какой-то зачуханной горы, где спокон веку стояла какая-то зачуханная деревушка. Только вот случилось поветрие, и вся тамошняя чернь – цврили эри – переселилась на кладбище. Некому стало кормить Радамиста, а у царька Фарасмана и своих питиахши девать было некуда. Вот и вознамерился Радамист приискать себе нового патрона.