– Обожают просто! – буркнул Сергей. – Освежеванных и разделанных!

– Прорвемся! – легкомысленно отмахнулся Чанба. – Как говорил мой дед Могамчери… Гляди, гляди!

– Так прямо и сказал? – усмехнулся Лобанов.

– Колизей!

Сергей взглянул и покрепче вцепился в хилый бортик колесницы. Над богатыми домами в два-три этажа, с портиками и колоннадами, поднимался амфитеатр Флавиев – Колизеем его окрестят лишь через тысячу лет. Возносясь на четыре яруса, сверкая полированным серым травертином, выставляя сотни статуй в арках, амфитеатр поневоле будил восхищение мастерством искусников римских. И великую досаду на христианских невежд, разобравших по камешку такую-то красотищу.

– Лепота! – сказал Эдик.

Лобанов промолчал: волнение, нехорошие предчувствия, страхи холодили душу.

А вот сосед его справа, волосатый галл Вортрикс, ничем таким не интересовался. Галл сидел с закрытыми глазами, словно клюя носом в дремоте, покачивая низко опущенной головой. Шлем свой он держал на коленях. Внезапно галл приоткрыл хитрый глаз… и махом сунул голову между спиц тележного колеса! Лобанов схватил Вортрикса за плечи, чтобы оттащить придурка, но галл отбрыкивался, сопротивляясь, пока поворот колеса не сломал ему шею.

– Вот идиот! – сказал Эдик потрясенно.

Луципор, сидевший сзади, фыркнул.

– Это ты дурак! – сказал он с завизгом. – Тебя не на прогулку везут! На казнь! А этот – все, отмучился!

Кортеж остановился. Вспотевший Севий с бранью потащил Вортрикса из повозки. Молчаливые стражники подхватили тело и унесли. Повозки тронулись, заскрипели колеса. Толпа, вдоволь поглазев на суицид, заново принялась кидать цветы и махать флажками. «Шоу должно продолжаться…»

А Колизей все рос и рос, наваливался склоном громадного кратера, жерлом вулкана низких страстей, изливавшего не лаву, а кровь людскую.

Колесницы втянулись под арку темного прохода и загрохотали звучней и громче. Но даже стук колес и цокот копыт не перекрывал рев толпы.

– Сходим, сходим! – забегали императорские ланисты в серых туниках. – Строимся! Живо, живо!

Лобанов подтянул к себе Искандера и Гефестая.

– Вместе пошагаем!

– А у них что, – сказал сын Ярная, пригашивая ухмылкой тревожный блеск в глазах, – повод есть для праздника?

– Марса вроде чествуют… – неохотно ответил Лобанов.

– Между прочим, – усмехнулся Искандер, – девятое мая сегодня! День Победы!

– А ведь точно! – воскликнул Эдик.

– Стройся! – гаркнул субпрокуратор «Лудус Магнус».

С арены, что скрывалась за створками бронзовых ворот, донесся зычный голос распорядителя игр:

– Сенат и народ римский! Устроитель сегодняшних игр квестор Сервий Квинтилий, сообразуясь с волей богов, объявляет о начале представления!

«Представление!» – резануло Сергея.

Полязгивая и побрякивая, гладиаторы, построенные в колонну по двое, пошагали на арену, усыпанную просеянным нильским песком, блестящим на ярком солнце. Служитель амфитеатра, одетый в костюм этрусского бога смерти Харуна – черный плащ с перепончатыми крыльями за спиной, воздел увесистый молот и грохнул им по здоровенному гонгу. Глубокий набатный звон наполнил арену до краев, объявляя о начале шествия-помпы.

Почтенная публика взревела, заголосила на все лады, барабаны забили, флейты и трубы заверещали медью, и началось извержение восторга: женщины бросали на песок букетики и лавровые веточки, «богатенькие буратинки» швыряли золотые монеты, а из фонтанов, устроенных на арене, высоко били струи воды с примешанными к ней благовониями.