— Геннадий Павлович, вас беспокоит общий профиль, — произнёс я. — У нас в реанимации пациент с подозрением на острое повреждение почек.

— Ну ё-моё… — простонал тот. — Ваша фамилия?

— Булгаков. Павел Андреевич, — ответил я.

— Булгаков… Булгаков… Первый раз слышу, — заключил он.

Сейчас я лично поднимусь в нефрологию, и моя фамилия станет последним, что он услышит.

— Повторяю, — настойчиво продолжил я. — Пациент с острой почечной недостаточностью. Судя по всему, отравление средствами для неингаляционного наркоза.

— Замечательно! — заявил он. — Вы, что ли, постарались, Булгаков? А мне разгребать? И куда вы мне его собираетесь подсунуть? На диализ? Ночью?

— Меньше вопросов — больше действий, — отрезал я. — Если вас эта информация ускорит — пациент находится под личным контролем главного лекаря.

Последняя новость явно взбодрила Кондратьева.

— Ладно-ладно! — крикнул он. — Уже бегу.

Через несколько минут в моём отделении появился низкорослый полный мужчина. Хромая на одну ногу, он быстро приближался к реанимации.

— Вы, что ли — Булгаков? — протирая заспанные глаза, спросил меня он.

— Он самый. Будем знакомы, — ответил я.

— Одуреть, какой вы дерзкий для новичка, Павел Андреевич, — шагая к пациенту, произнёс он.

— Ситуация иначе вести себя не позволяла, — прямо сказал я.

— Да я-то не обижаюсь. Просто имейте в виду, что некоторые лекари вас бы и слушать не стали.

Ну-ну. Сам-то меня послушал только после того, как я главного лекаря упомянул. Странная же у них тут иерархия. Если специалист молодой, значит, на его вызовы можно не обращать внимания.

Хотя, чему я удивляюсь? Я такое и в своём мире много раз наблюдал. Некоторые врачи старой гвардии полагали, что молодняк беспокоится по пустякам. Иногда они были правы. Но часто, к сожалению, это заканчивалось плохо для пациентов.

— М-да… — вскинув брови, протянул Кондратьев и просканировал тело Григорьева. — А почечки-то и в самом деле просятся наружу. Это чем же вы их так придушили, Булгаков? Какими препаратами?

— В том-то и дело, что сделал это не я. У меня есть подозрение, что кто-то вводил ему наркоз, пока никто не видел, — объяснил я.

В голове продолжал вертеться Аристарх Биркин, но его имя я упоминать не стал. Доказательств у меня нет. Бросаться такими заявлениями бессмысленно.

— Паранойя разыгралась из-за первого дежурства? — усмехнулся Геннадий Павлович, продолжая сканировать почки Григорьева.

— Думайте, как хотите, — ответил я. — В истории болезни всё есть. Официально ему никто эти препараты не вводил.

— Ладно, меня это не касается, — отмахнулся Кондратьев. — А вот что действительно меня касается — так это то, что пациенту придётся чистить кровь, — он перевёл взгляд на медсестёр и произнёс: — Переводим его ко мне — на диализ.

Обошлось. Если бы Геннадий Павлович упёрся, я был бы вынужден самостоятельно восстанавливать ему почки. Но с моим нынешним уровнем лекарской магии сил бы на это точно не хватило.

— Ну вы и подкинули мне работёнку, Павел Андреевич, — вздохнул он. — Ладно. По крайней мере, будем знакомы, — он пожал мне руку и, всё так же хромая, направился вслед за каталкой, которую санитары уже повезли в нефрологическое отделение.

Что ж, можно немного выдохнуть. С Григорьевым разобрались. За эту ночь я и жизнь смог ему сохранить, и, кажется, догадался, откуда взялась его кома.

А доложу-ка я всё-таки о произошедшем Гаврилову! Наставник должен быть в курсе.

В конце концов, не одному же мне сегодня не спать?

* * *

Аристарх Биркин побросал медицинскую одежду в печь для утилизации отходов и с облегчением выдохнул.