– Но была бы такая система динамически стабильной? – усомнился Ширин.

– Конечно! Возможность существования этой системы – она носит название «один – один» – доказана математически, однако меня интересуют философские аспекты.

– Да, об этом приятно размышлять, – согласился Ширин. – Красивая абстракция – вроде идеального газа или абсолютного нуля.

– Правда, жизнь на такой планете была бы невозможна. Там было бы недостаточно света и тепла, а Тьма наступала бы каждую половину суток. Помните, Ширин, вы просили меня представить себе именно такую планету? Жители которой полностью приспособились бы к смене дня и ночи? Я думал над этим – так вот, никаких жителей бы там не было. Нельзя ожидать, чтобы жизнь – которая целиком и полностью зависит от света – зародилась в условиях такого светового голода. На середине каждого оборота вокруг оси наступает Тьма! Нет, в таких условиях ничто живое существовать не может. Но чисто гипотетически система «один – один»…

– Минутку, – сказал Ширин. – Слишком уж ты скор, отрицая там всякую жизнь. Откуда тебе знать? Что такого невозможного в зарождении жизни на планете, где половину суток стоит Тьма?

– Я же сказал, Ширин, – жизнь целиком и полностью зависит от света. Поэтому в таком мире…

– Это у нас жизнь целиком и полностью зависит от света. Но при чем здесь планета, на которой…

– Одно вытекает из другого, Ширин.

– Нет, не вытекает! У тебя получается порочный круг. Ты даешь определение жизни, как какому-то явлению, существующему на Калгаше, а затем пытаешься доказать, что в мире, совершенно непохожем на Калгаш, жизнь была бы…

Теремон вдруг разразился хохотом. Ширин и Биней возмущенно уставились на него.

– Что тут такого смешного? – спросил Биней.

– Да вы оба. Астроном и психолог с пеной у рта спорят на биологические темы. Должно быть, это и есть тот самый знаменитый междунаучный диалог, о котором я столько наслышался – та стимулирующая науку бродильная среда, созданием которой так славится наш университет. – Журналист встал. Ему давно уже не сиделось на месте, а разговоры приятелей на абстрактную тему усилили его нетерпение. – Извините меня, хорошо? Мне надо размять ноги.

– Затмение почти наступило, – предупредил его Биней. – Вряд ли тебе захочется быть одному, когда оно совершится.

– Я только немного пройдусь и вернусь сюда.

Не успел он пройти и трех шагов, как те двое снова заспорили. Теремон улыбнулся. Все годится, лишь бы забыть об огромном напряжении, которое испытывают все. Ведь с каждым движением маятника мир все ближе к полной Тьме… и кто знает, к чему еще?

К Звездам?

К безумию?

К Часу Небесного Огня?

Теремон пожал плечами. За последние часы его настроение несколько раз менялось, и сейчас он был странно, почти фаталистически спокоен. Он всегда верил в то, что он – господин своей судьбы, что он сам определяет путь своей жизни – потому-то он и проникал туда, куда другие журналисты и мечтать не смели. Но теперь все шло помимо его воли. Придет ли Тьма, или Звезды, или Пламя – все это случится без его согласия. Значит, нечего и суетиться. Сядь, расслабься, дождись и посмотри, что будет.

А потом, сказал он себе, сделай все, чтобы выжить, какая бы каша не заварилась.

– Вы идете в купол? – спросил его кто-то. Теремон напряг зрение. Это был тот молодой толстячок, аспирант – Фаро, кажется?

– Ну да, – ответил журналист, хотя шел без определенной цели.

– Я тоже туда.