Некоторые утверждали, что слабость Джо в «лупе-велесе» объяснялась его недостаточным знанием английского, хотя очевидным опровержением служило здесь то, что несколько коренных американцев из их отряда были в этом отношении куда хуже Джо. Другие винили во всем некий отстраненный, мечтательный аспект его личности, не менее очевидный им, чем любым его друзьям в Нью-Йорке — даже здесь, где любая не столь глубокая отстраненность предположительно обречена была утонуть на общем отчужденном фоне. Находились еще и такие, кто заявлял, что Джо просто-напросто предпочитает компанию псов. Во всех этих объяснениях что-то такое было, хотя сам Джо согласился бы только с последним.

Джо вообще любил псов, но подлинные чувства испытывал только к Моллюску. Серо-бурая дворняга с толстым шерстяным покровом лайки, Моллюск обладал большими ушами, склонными неприметно похлопывать, а также отважно-озадаченным выражением на мохнатой морде, которое, как объяснил Джо собачник, предполагало недавнее присутствие среди его предков сенбернара. Неудачный удар хлыстом еще во время первоначальной карьеры Моллюска на Аляске ослепил его на левый глаз, превращая этот самый глаз в молочную бело-голубую жемчужину, которой пес и был обязан своей кличкой. В первый же раз, когда Джо оказался приговорен к ночи в Собачьем городке за проигрыш в «лупе-велес», он заметил, что Моллюск, далеко в своей нише в самом конце искрящегося ледяного тоннеля, словно бы манит его к себе, садясь прямо и в жалостной манере отводя уши назад. Все псы испытывали отчаянную тоску по людской компании (друг друга они, похоже, презирали). Однако в ту ночь Джо решил лечь на участочке льда у двери в кладовку, подальше от непрестанного рычания и ворчания собак.

А затем, в середине марта, неприкосновенный запас продуктов, который они не позаботились запрятать в кладовку, оказался потерян во время первого же лютого зимнего бурана. И Джо в числе прочих выпало его разыскать. Всего в третий раз в жизни он встал на лыжи и вскоре отделился от отряда, вышедшего на поиски пропавшей тонны еды. Задул внезапный ветер, занавешивая все вокруг непроницаемой марлей снежной пыли. Вконец ослепленный и ошалелый, Джо заехал на лыжах в сугроб и со звуком гремящих колоколов и ломающихся стропил провалился сквозь лед. Тогда Моллюск, движимый наследственным сенбернарским инстинктом, сумел его разыскать. После этого инцидента Джо с Моллюском, согласно капризам «лупе-велеса», стали почти регулярными товарищами по койке. В любом случае Джо ежедневно навещал Моллюска, принося ему куски бекона, ветчину и сушеные абрикосы, к которым пес был неравнодушен. Не считая Каспера и Хока, двух собачников, которые рассматривали псов как тренер своих игроков, как Дягилев свою балетную труппу, как Сатана своих дьяволов, Джо был единственным обитателем станции «Кельвинатор», кто не считал животных всего лишь дурнопахнущим, громогласным и непрерывным источником досады.

Только благодаря тому, что он так часто проигрывал в «лупе-велес» и в результате провел столько времени с псом, в одну из ночей Джо, даже глубоко в своем отравленном сне, вдруг стал осознавать об изменении обычного ритма дыхания Моллюска.

Это изменение, отсутствие обычного басового сопения пса, равномерного и рокочущего, не на шутку Джо раздражало. Он заворочался и проснулся ровно настолько, чтобы осознать о каком-то незнакомом гудении в собачьем тоннеле, негромком и постоянном. Весь тоннель продолжал утешно гудеть, и в своем полусонном состоянии Джо чуть было не впал обратно в дрему, которая вне всяких сомнений стала бы для него окончательной. Затем он все же приподнялся и, опираясь о руку, медленно сел. Джо никак не удавалось собраться с мыслями, словно у него в голове покачивалась марлевая занавеска снежной пыли. Он также не слишком хорошо видел, а потому хорошенько поморгал и протер глаза.