|
Райдера Хаггарда, Эдгара Райса Берроуза, Джона Бьюкена и романы из американской и британской истории) или с подробными мысленными репетициями полномасштабных магических шоу, которыми он в один прекрасный день надеялся поразить мир, Томми проходил как усложненный Томми Клей, всеамериканский школьник, пока еще никому не известный в качестве Жука. Жук было прозванием его альтер эго, костюмированного борца с преступностью, которое появилось однажды утром, когда Томми еще учился в первом классе, и чьи приключения и все более запутанную мифологию он с тех пор частным образом протоколировал у себя в голове. Томми изрисовал несколько толстых альбомов различными историями Жука, хотя его художественный талант был несопоставим с ярким спектром его умственной образности, и получившаяся в результате неразбериха графитовых пятен и крошек от старательной резинки всегда приводила его в уныние. Жук действительно был жуком, реальным насекомым — скарабеем (по крайней мере, в его нынешней версии). И этот самый жук однажды вместе с человеческим ребенком оказался захвачен порывом ветра от ядерного взрыва. Невесть как — в этом месте Томми ничего особенно не уточнял — их природы перемешались, и теперь ум и дух жука, вооруженные твердостью жука и его пропорциональной силой, населяли четырехфутовое тело мальчика, что сидел в третьем ряду на уроке у мистера Ландауэра, аккурат под бюстом Франклина Д. Рузвельта. Порой Томми-Жук мог использовать, опять же не очень понятно как, характерные способности других разновидностей насекомых — например, летать, жалить, прясть шелк. И когда Томми проделывал свои тайные перестановки на стойках у Шпигельмана, это всегда облекалось в таинственную мантию Жука — усики вытягивались и напрягались, фиксируя малейшие намеки на приближение мистера Шпигельмана, которого Томми в подобной ситуации обычно облачал в одежды гнусного Стального Зажима, члена-учредителя Галереи Преступников, противостоящей Жуку.
И однажды вечером, когда Томми разглаживал загнутый уголок очередного выпуска «Странного свидания», случилось нечто удивительное. Он впервые в жизни ощутил реальное подрагивание чувствительных усиков Жука. Кто-то за ним наблюдал. Томми резко оглянулся. За вращающимся барабаном, оклеенным линзами пятицентовых очков, таился мужчина. Как только Томми на него посмотрел, мужчина тут же отвел глаза и притворился, что все это время разглядывал дрожание розового и голубого света на задней стене лавки. Томми мгновенно узнал в мужчине того самого фокусника с грустными глазами из задней комнаты Луиса Таннена. Он вовсе не удивился увидеть этого мужчину здесь, в аптеке Шпигельмана в Блумтауне, что на Лонг-Айленде; и об этой странности Томми всегда впоследствии помнил. Он даже почувствовал — и это также казалось удивительным, — что рад увидеть этого человека. Еще у Таннена внешность фокусника произвела на Томми необычайно приятное впечатление. Он почувствовал неизъяснимую любовь к непокорной гриве черных кудрей, долговязой фигуре в испачканном белом костюме, большим сочувственным глазам. Теперь Томми воспринимал эту внезапную и неуместную любовь лишь как первый толчок к узнаванию. Как только мужчина понял, что Томми вовсю на него глазеет, он бросил свое притворство. Пару мгновений он просто стоял там с поникшими плечами, густо краснея. Казалось, он собирался дать деру; об этом Томми также помнил впоследствии. Затем мужчина улыбнулся. — Эй, привет, — сказал он. В негромком голосе мужчины слышался легкий акцент. — Привет, — отозвался Томми. — Меня всегда интересовало, что в этих склянках держат. — Мужчина указал на витрину лавки, где два стеклянных сосуда, причудливые лабораторные стаканы с крышками в форме луковиц, вечно хранили свои галлоны прозрачной жидкости, подкрашенной соответственно розовым и голубым. Вечерние солнечные лучи, прорезая сосуды, отбрасывали на заднюю стену пару пастельных теней. |
