Томми всегда принимал поразительную детальность и стойкую яркость воспоминаний своей матушки о Джо как само собой разумеющееся. Но однажды, прошлым летом на пляже, ему довелось подслушать разговор матушки Юджина с другой соседкой. Притворяясь спящим, Томми лежал на своем полотенце и, навострив уши, вбирал в себя негромкий разговор. За всем тяжело было уследить, но одна фраза запала ему в голову и осталась там на многие последующие недели.

— Она все эти годы несла для него факел, — сказала Хелен Бегельман другая женщина. Томми знал, что речь идет о его матери. Почему-то ему сразу пришла в голову фотография Джо, одетого в смокинг и демонстрирующего стрейт флэш. Этот снимок Роза вставила в серебристую рамочку и держала на туалетном столике, который она сама смастерила у себя в спальне. Однако полный смысл выражения «несла факел» еще несколько месяцев оставался для Томми неясен, пока однажды, сидя дома вместе с отцом, он не прослушал вступление к песне Фрэнка Синатры «Повешу-ка я свои слезы, чтобы просохли». Только тогда Томми уловил смысл, и в тот же миг до него наконец дошло то, что он всю свою жизнь и так знал. Его мать любила дядю Джо. Эта информация почему-то Томми обрадовала. Судя по всему, она находилась в определенном согласии с идеями, сформированными им насчет взрослой жизни после внимательного прочтения рассказов своей матушки в «Сердечной боли», «Возлюбленном» и «Безумной любви».

Тем не менее Томми на самом деле совсем не знал дядю Джо и, глядя на него глазами мистера Шпигельмана, вынужден был признать, что выглядит он вроде как подозрительно, ошиваясь там в мятом костюме, с порядочной щетиной на подбородке. Завитки волос торчали у него из головы, точно черная стружка. Дядя был бледен и постоянно моргал, словно он не слишком часто выходил на свет. И почему это ему, Томми, нельзя никому ни о чем рассказать? Почему ему не следует рассказать всем своим знакомым — а в особенности своим родителям, — что дядя Джо наконец-то вернулся из своих странствий? Ведь это такие колоссальные новости. Если потом выяснится, что Томми скрывал их от матери и отца, ему определенно нагорит.

— Это мой… гм… — заикался Томми, видя, как в мягких голубых глазах мистера Шпигельмана все острее проглядывает недоверие. — Мой… — Он уже собирался сказать «двоюродный дядя» и даже подумывал предварить эту информацию мелодраматическим эпитетом «давно потерянный», но тут вдруг ему в голову пришел куда более интересный сюжетный поворот: очевидно, дядя Джо специально пришел его разыскать. Настал момент, когда их глаза встретились над прилавком «Магической лавки» Луиса Таннена, после чего Джо несколько дней так или иначе следил за Томми, изучал его привычки, даже ходил за ним по округе, дожидаясь удобного случая. Какие бы причины ни диктовали ему скрывать свое присутствие от остальной семьи, он решил открыться Томми. Было бы глупо и неправильно, подумал Томми, не уважать такое решение. Герои романов Джона Бьюкена никогда в подобных ситуациях правду не выпаливали. Для них честного слова всегда бывало достаточно, а осмотрительность они считали лучшей частью отваги. То же самое ощущение мелодраматического клише не позволило Томми обдумать возможность того, что его родители уже все знали о возвращении дяди Джо и просто, как всегда бывало у них с самыми интересными новостями, ничего ему не рассказывали. — Это мой учитель магии, — наконец выдал Томми. — Я сказал ему, что нам лучше встретиться в аптеке. Знаете, все дома здесь очень похожи.

— Истинная правда, — подтвердил Джо.