С тех пор Сильвия ежегодно изготавливала тиражом в сто экземпляров копии одного из своих «бонсай». Она подписывала и нумеровала каждый экземпляр, а галерея устанавливала фантастическую цену за входной билет на ее выставку. Сильвия не нуждалась в деньгах, однако высокие цены и ограниченный тираж порождали довольно большой спрос. Она получала массу чрезвычайно выгодных предложений, в том числе и о продаже живых деревьев, с которых и были сделаны копии. Естественно, Сильвия отвергала все предложения и не желала слушать никакие уговоры: только она – и никто иной – могла обладать своими деревьями или хотя бы даже просто ухаживать за ними. Культура выращивания «бонсай» – слишком сложное дело, требующее много времени, искусства, опыта и преданности. Это занятие не для дилетантов.

Вот, например, исизуки. Могла ли Сильвия допустить, чтобы это деревце попало в руки какого‑нибудь дурня с толстым кошельком, считающего, что достаточно лишь время от времени поливать землю, доверяющего уход за растением своей горничной? А тем более если речь идет об исизуки. Лиственная часть этого дерева подрезана таким образом, что по форме напоминает аккуратную маленькую хижину с мыса Код. Она как бы насажена на изящно выгибающийся ствол дерева, корни которого обвиваются вокруг поддерживающей его скалы.

Это деревце заключало в себе слишком многое. Продать его было делом немыслимым. Однако Сильвия охотно продавала копии, и, чтобы их приобрести, покупателям приходилось занимать очередь. Это обстоятельство ставило Сильвию в разряд «нужных людей».

Она отлично понимала, что никогда не станет своей в том высшем обществе, члены которого покупают ее скульптуры, стремятся к встречам с ней, приглашают ее на свои вечеринки. Временами ей казалось, что она вообще чужая в этом мире. Однако несмотря на это, она охотно принимала приглашения и поддерживала контакты с богатыми и известными людьми в ожидании, что случится что‑то необычное.

Иногда она приглашала их на свои вечера. Как правило, эти вечера оборачивались чрезвычайно утомительным бременем: днем ее жизнь заполняли Джеффи, деревья и финансовые проблемы, что составляло значительную нагрузку для ее хрупкого организма.

Вчерашний вечер стал исключением, и не только потому, что он оказался очень коротким. Приезд Алана вдохнул какую‑то новую жизненную силу в этот старинный дом, согрев и осветив его. Сильвии казалось, что она легко сможет привыкнуть к тому, что Алан будет приходить к ней каждый вечер, что, здороваясь, она будет целоваться с ним, прикасаться к его коже...

Она с раздражением отогнала эти мысли. Нет смысла предаваться подобным фантазиям. Когда‑то у нее уже был такой период – она жила тогда на окраине города, в крошечном домике с садиком.

Сильвия попыталась взять себя в руки. Уже много лет она не вспоминала о своей старой квартире, о той жизни, в которой бок о бок существовали Сильвия Нэш и мужчина. Эта жизнь кончилась навсегда: нет уже ни той Сильвии Нэш, ни того мужчины. Мужчина умер, а сегодняшняя Сильвия Нэш не нуждалась в прежней жизни. Из обломков старой она построила себе новую. И никто не вправе повернуть ее вспять.

Да и к тому же Алан Балмер был уже занят.

Маленькая, приятная, вполне респектабельная фантазия – единственное, что ей сейчас оставалось. Сильвия подумала, что неплохо бы позаботиться о своей репутации, и криво усмехнулась.

Она вернулась на кухню. Джеффи еще сидел за столом и скреб ложкой по дну тарелки. Сильвия налила ему стакан молока.

– Хорошо, малыш... – прошептала она, ласково поглаживая пальцами вьющиеся волосы мальчика, пока тот большими глотками пил молоко. – А сейчас мы умоемся и отправимся к доктору Балмеру, пока в его приемной еще не очень много людей.

Джеффи не обращал на нее никакого внимания. Он покончил с молоком и разглядывал дно стакана.

«В один прекрасный день ты будешь разговаривать со мной, Джеффи, будешь называть меня мамочкой.