Бросив на него испепеляющий взгляд, Маргарита села в кресло напротив дивана и гневно произнесла:

    -  Слыханное ли дело, сударь, чтобы наследной принцессе в ее дворце преграждал путь какой-то паж!

    -  Я в отчаянии, ваше высочество! - с виноватым видом отозвался д’Обиак, поднимаясь на ноги. - Но, осмелюсь заметить, что вы превратно истолковали мои намерения. Я лишь хотел по форме доложить монсеньору…

    -  Молчи, негодный мальчишка! - визгливо выкрикнула Маргарита. - Поди вон!

    -  И в самом деле, Марио, - поддержал принцессу Филипп. - Уберись-ка отсюда по добру по здорову. И ты, Габриель, тоже ступай. Разыщи моего отца и передай ему, что я согласен. Пусть действует.

    Габриель молча поклонился и вышел. Вслед за ним, затравленно озираясь на принцессу, из комнаты выскользнул д’Обиак.

    Когда дверь закрылась, Филипп, не меняя позы, холодно взглянул на Маргариту и с наигранным безразличием осведомился:

    -  Итак, сударыня, не соблаговолите ли объяснить, что привело вас ко мне в столь поздний час?

    Глава XXXV

    Сватовство по-гасконски

    Что ответила Маргарита на эту вежливо-издевательскую реплику, мы узнаем несколько позже; а сейчас последуем за Габриелем де Шеверни, который отправился выполнять поручение Филиппа.

    Герцога он разыскал без труда. Как и предполагал Филипп, его отец еще не покинул пиршественный зал и как раз беседовал с императором Римским, который излагал ему свою теорию о том, что подлинным автором написанной в начале прошлого века «Божественной комедии» был вовсе не наследный принц Италии Марк-Антоний Юлий, а некий Данте Алигьери, придворный поэт императора Августа Х. Ловкий и изворотливый политик, в частной жизни Август ХII был воплощением кристальной честности и порядочности. Не понаслышке зная, как тяжелы муки творчества и какие крепкие узы связывают художника с каждым его творением, он всей душой ненавидел плагиат и не прощал этот грех никому, даже собственным предкам.

    Габриель уже несколько минут расхаживал по залу, то и дело бросая на герцога и императора нетерпеливые взгляды, но не решался подойти ближе и вмешаться в их разговор. Август ХII первый заметил его и, прервав свой неторопливый рассказ, произнес:

    -  Мне кажется, достопочтенный, что дворянин твоего сына страстно желает поведать тебе нечто крайне важное и безотлагательное.

    Он обращался к герцогу в единственном числе, так как разговор велся на той своеобразной итализированной латыни, которая в те времена еще довольно широко употреблялась в среде римской аристократии и в международном общении.

    Проследив за взглядом императора, герцог утвердительно кивнул, сразу же извинился, что вынужден отлучиться, и поднялся с кресла. Габриель спешно направился к нему.

    -  Вас прислал мой сын? - спросил герцог.

    -  Да, монсеньор. Он велел передать, что согласен.

    -  А конкретнее?

    -  К сожалению, монсеньор, обстоятельства не располагали к тому, чтобы давать мне более конкретные указания. Однако из нашего разговора, предшествовавшего появлению этих обстоятельств, можно с уверенностью предположить, что монсеньор сын ваш не станет возражать, если вы воспользуетесь удобным случаем и попросите у императорского величества руки его дочери.

    -  Благодарю вас, барон. Ступайте и, если позволят упомянутые вами обстоятельства, передайте Филиппу, что я немедленно этим займусь.

    Габриель поклонился и отошел в сторону, но зал не покинул, решив дождаться более определенных результатов.