Однако Этьен был парень смышленый. Он мигом сообразил, что имел в виду Шатофьер.

    -  У вас было совсем иначе, господин граф. Она вас не предала, она умерла. Вам легче.

    Эрнан промолчал. Разумеется, ему было что ответить на это. Он мог бы сказать: «Да, ты прав, она не предала меня. Она до конца оставалась верной мне. Но и покончила с собой потому, что любила меня. Ты, парень, свободен - и перед Бланкой и перед своей совестью. А я - нет. Я должен хранить верность той, кого уже давно нет в живых. Она защитила свою честь своей смертью, и с моей стороны было бы бесчестием предать ее память. Так кому же легче, скажи? По крайней мере, ты можешь утешать себя тем, что Бланка твоя жива, что отнял ее у тебя не Гийом Аквитанский, а Филипп. Красавчик-Филипп. Коротышка…» Так ответил бы Эрнан, если бы ему вдруг вздумалось излить свою душу.

    Но это было не в его привычках. Помолчав немного, он сдержанно произнес:

    -  Пойми, наконец, приятель, ведь я желаю тебе только добра…

    -  Да катитесь вы к черту со своими добрыми пожеланиями! - неожиданно грубо огрызнулся Монтини.

    Эрнан тяжело вздохнул:

    -  По идее, мне следовало бы еще разок отдубасить тебя, но, вижу, это безнадежно. Тебя только могила исправит… Гм, могила, - пробормотал он себе под нос, пришпорил лошадь и вскоре догнал д’Альбре. - Несносный мальчишка! - поделился он с ним своими впечатлениями.

    -  Вот не понимаю, - пожал плечами Гастон. - К чему тебе лишняя забота? Оставил бы его под арестом и все тут.

    -  Чтобы Филипп во время моего отсутствия убил его? Нет, спасибочки! Монтини, конечно, виновен, не отрицаю, но он и так здорово наказан. Женщина, которую он безумно любит, бросила его, да и его младшая сестра несчастна в браке… Между прочим, тебе не кажется, что слишком уж много браков заключается не по взаимной любви: та же Матильда и Габриель, Анна Юлия и Филипп, Маргарита и граф Шампанский, Амелина и Симон, Бланка и граф Бискайский, подозреваю, что и Элеонора Кастильская не очень-то рада своему титулу королевы Италии, да и у тебя с Клотильдой… - Вдруг он осекся, изумленно глядя на искаженное гримасой боли лицо Гастона. - Что случилось, дружище? Тебе плохо?

    -  Клотильды уже нет, - сипло произнес Гастон, избегая взглядом Эрнана. - Она умерла.

    От неожиданности Шатофьер резко осадил лошадь.

    -  О Боже! Когда?

    Д’Альбре тоже остановился.

    -  В среду. А вчера утром ко мне прибыл гонец с сообщением о ее смерти.

    -  И ты все это время молчал?!

    -  Хотел было сказать Филиппу, но как раз тогда он места себе не находил из-за тех подозрений относительно беременности Бланки, и у меня просто язык не повернулся. Ну, а потом он был так счастлив…

    -  Сукин ты сын! - вскипел Эрнан. - Почему мне не сказал?

    -  Как это не сказал? Вот же я говорю тебе.

    -  Это сегодня. А вчера?

    Гастон горько вздохнул:

    -  Ты предложил мне составить тебе компанию, и я боялся, что, узнав обо всем, ты передумаешь, уговоришь меня поехать в Тараскон. А я не хотел туда ехать, не хотел и оставаться в Памплоне, видеть наших, смотреть им в глаза. Я готов был бежать на край света.

    -  Почему?

    -  Потому что мне стыдно, Эрнан, - с неожиданным пылом ответил Гастон.