|
И только на следующий день за обедом Филипп вспомнил о письме отца. Он велел Габриелю принести его, распечатал и начал читать. И первые же строки заставили Филиппа вскрикнуть от неожиданности. - Что случилось? - обеспокоенно спросила Бланка. Филипп молча передал ей письмо. - О Боже! - произнесла она, прочитав его. - А Гастон поехал в Толедо. - Вот именно, - кивнул Филипп. - А он взял и поехал в Толедо. Проездом, кстати, через Калагорру. - Может, он еще не знает? - предположила Бланка. - Глупости! Гонец-то прибыл к нему, а не ко мне. - Филипп сокрушенно вздохнул. - Я всегда знал, что Гастон редкостный циник. Но разве мог я подумать, что он аж такой циник! Глава LXII О тщете мира сего Сопровождаемый отрядом кастильских королевских гвардейцев, большой обитый кожей рыдван с запряженными в него двумя парами лошадей медленно катился по ухабистой дороге, приближаясь к реке, которую римские завоеватели некогда называли Иберус и которую сейчас кастильцы зовут Эбро, а галлы - Иверо. Человек двадцать гвардейцев ехали впереди рыдвана, по два - с обеих его сторон, внимательно следя за дверцами, а остальные следовали позади. Кроме того, еще четыре гвардейца сидели внутри, составляя компанию дону Фернандо де Уэльве, младшему брату кастильского короля, ради которого, собственно, и была устроена вся эта помпа. Процессию замыкали Эрнан де Шатофьер с Гастоном д’Альбре, а также Этьен де Монтини, который понуро плелся шагах в пятнадцати позади них, с головой погруженный в свои невеселые думы. Его конь, великолепный андалузский жеребец, подарок Бланки, живое напоминание о тех незабываемых летних днях, когда они были вместе, будто чувствуя подавленное состояние своего хозяина, тоже загрустил и не сильно рвался вперед, а время от времени и вовсе останавливался пощипать схваченную ноябрьским морозом пожелтевшую траву на обочине. И только частые окрики Эрнана вынуждали Монтини ненадолго возвращаться к действительности, чтобы пришпорить своего скакуна. Солнце уже скрылось за горизонтом. Вечер стоял холодный, дул пронзительный ветер с гор, и д’Альбре, зябко поеживаясь, кутался в свой широкий подбитый мехом плащ. - И какая муха меня укусила, что я вызвался ехать с тобой? - жаловался он Эрнану. - Сидел бы сейчас в той уютной гостиной Маргариты, поближе к камину, играл бы с Бланкой и Филиппом в шахматы, или же в карты с Маргаритой и Жоанной, и чихал бы на этот проклятущий ветер. - А ты подсядь к сеньору дону Фернандо, - посоветовал Шатофьер, которому уже порядком осточертели нарекания Гастона. - Перекинешься с ним в картишки, если, конечно, он пожелает. И от ветра заодно укроешься. - Э нет, лучше я чуток померзну. Недостоин я такой чести, как развлекать его кастильское высочество… У-ух! Что-то рано в этом году похолодало. - Ноябрь как-никак, - заметил Эрнан. - Капризный месяц. - Пожалуй, ты прав. Больше всего я не люблю ноябрь и март. - Гастон плотнее запахнул плащ и бросил через плечо быстрый взгляд назад. - А вот кому наплевать на все капризы Госпожи Погоды, так это Монтини. Он само воплощение скорби. Очень величественное и трогательное зрелище, надо сказать. - Да уж, - согласился Эрнан. - Полгода назад, говорят, с кровати на кровать перепрыгивал, и вот на тебе - влюбился без памяти. - И Филипп втюрился. Они оба помешались на Бланке. - Она стоит того, чтобы по ней сходили с ума. |
