Дровосек видимо смутился, но ничего не ответил и стоял, как столб, глядя исподлобья на свою необычную посетительницу.

– Я заплачу, – сказала Серафина и тотчас же раскаялась в этих словах, быть может, уловив искорку скрытого страха или необъяснимого ужаса, мелькнувшего в его испуганных глазах. Но, как всегда, ее мужество только возросло при этой первой неудаче. Не дожидаясь приглашения, она оттолкнула его в сторону и вошла в избу, а он последовал за ней в суеверном страхе и недоумении.

В избе или, вернее, в лачуге было неуютно и темно, но на большом камне, служившем очагом, весело трещали сучья, и красивое яркое пламя веселило взгляд. При виде огня Серафина как-то сразу успокоилась; она опустилась на земляной пол и присела на нем у самого очага, слегка вздрагивая и подставляя пламени свои руки и лицо. А дровосек стоял над ней все в таком же недоумении и не сводил с нее глаз; он не мог надивиться на лохмотья дорогого наряда, на обнаженные плечи и руки, на клочки тонкого кружева и сверкающие бриллианты в ушах своей странной гостьи и не находил слов.

– Дайте мне поесть, – сказала принцесса, – здесь, у огня.

Он молча повернулся и минуту спустя поставил перед ней глиняный кувшин с простым домашним кислым вином, краюху хлеба, кусок сыра и большую пригоршню сырых луковых головок. Хлеб был черствый и кислый, сыр походил на кожаную подошву, и даже лук, занимающий здесь место трюфелей, едва ли был кушаньем, достойным принцессы, особенно в сыром виде. Но тем не менее она поела всего, и если нельзя сказать что с аппетитом, то, во всяком случае, с мужеством, а поев, она не побрезговала и содержимым глиняного кувшина За всю свою жизнь она ни разу еще не пробовала грубой пищи и никогда еще не пила из кружки, из которой только что перед ней, в ее присутствии, пил другой человек. Но надо сказать правду, что мужественная и решительная женщина всегда быстрее примиряется с переменой обстоятельств, чем даже самый мужественный мужчина. В продолжение всего этого времени дровосек ни на минуту не переставал исподтишка наблюдать за ней, и в глазах его отражались попеременно разные низкие мысли, и суеверный страх, и алчность. Серафина читала эти мысли на его лице и сознавала, что ей надо как можно скорее уходить отсюда.

Она встала и подала ему монету в один флорин.

– Достаточно вам этого? – спросила она.

И вдруг он заговорил; дар речи разом вернулся к нему.

– Я желаю получить больше этого, – сказал он.

– Очень сожалею, но это все, что я имею, – ответила принцесса, – все, что я могу вам дать. – И с этими словами она спокойно вышла из лачуги, пройдя мимо него.

Но вместе с тем сердце ее дрогнуло, потому что она видела, что он протянул к ней руку, чтобы удержать ее, и при этом его блуждающий взгляд упал на топор. Протоптанная тропинка вела на запад от избы, и Серафина не задумываясь пошла по ней. Она не оглядывалась назад, но как только за поворотом тропинки она почувствовала, что скрылась наконец с глаз дровосека, она тотчас свернула с тропинки на целину и, скользя между стволами, как змейка, бросилась бежать что было мочи. Она бежала до тех пор, пока наконец не почувствовала себя в безопасности, тогда только она остановилась и перевела дух.

Тем временем солнце поднялось уже высоко, и его горячие лучи проникали повсюду, даже в самую чащу леса, и пронизывали ее в тысяче мест, и заливали светом и теплом этот приют тени и прохлады, и горели алмазами в каплях росы в траве и на мху. Смола этих громадных деревьев наполняла воздух душистым ароматом; казалось, что не только каждый ствол, но и каждый сук, и каждая из этих бесчисленных зеленых игл выделяли этот целебный аромат; пригретые жарким солнышком в это веселое ясное утро, они как будто курили фимиам своему Творцу.