Серафина, однако, переутомилась; она чувствовала, что ослабевает, и опустилась на траву, прислонясь спиной к дереву; теперь веселый лес как будто смеялся над ней, над ее ночными страхами. Теперь и эти ужасы, и радостная перемена близящегося рассвета были пережиты; но под палящим взором яркого дня она чувствовала себя снова тревожно, оглядывалась кругом, боясь не призрачных ужасов ночи, а живых людей. И она невольно тяжело вздыхала. На некотором расстоянии впереди нее, среди низкорослого леса, она увидела подымающуюся к небу и тающую в воздухе тонкую струйку дыма, то появлявшуюся на золотисто-голубом фоне неба, то минутами исчезавшую. Там, наверное, были люди, собравшиеся вокруг очага. Руки человеческие сложили эти сучья; человеческое дыхание раздуло маленький огонек в яркое пламя, и теперь это пламя весело озаряет лицо того, кто его вызвал к жизни. При этой мысли она почувствовала себя такой одинокой, озябшей, затерянной в этом необъятном Божьем мире. И теперь поразившие и оживившие ее, как искры электрического тока, первые золотые лучи восходящего солнца и нечеловеческая красота этих лесов начинали досаждать ей, раздражали, даже пугали ее. И кров, и уют дома, приятное уединение в комнате, равномерный, умеренно яркий огонь камина, удобная мебель, словом, все то, что придает приятность жизни культурного человека, начинало тянуть ее к себе неудержимо. Теперь столб дыма, очевидно под влиянием движения воздуха, начал клониться в сторону наподобие крыла, и, как бы приняв это изменение в направлении дымка за призыв или приглашение, Серафина снова вступила в лабиринт лесной чащи с намерением добраться до жилья.

Здесь, в лесу, еще было сумрачно и прохладно, как при начале рассвета; сюда еще не успели проникнуть горячие, обогревающие и освещающие все своим светом лучи солнца, и ее охватила голубоватая мгла и холодок ночной росы. Но тут и там верхушки высоких сосен уже светились под яркими лучами золотившего их солнца, и там и сям, где прерывалась цепь холмов, яркие лучи солнца победно врывались в царство тени и мглы и длинной широкой полосой ложились между частыми стволами деревьев, словно прокладывая в лесу золотую дорогу. Серафина спешила по лесной тропинке, и хотя теперь дымка ей больше не было видно, но она придерживалась желаемого направления по солнцу. Вот еще и новые признаки подтвердили ей присутствие и близость человека; это были срубленные стволы, белые щепки, связанные в вязанки зеленые ветки и поленницы дров. Это придало ей мужества, и она смелее и бодрее пошла вперед. Наконец она вышла на расчищенное от леса место, откуда подымался дымок. У самого ручья, который весело перепрыгивал через небольшие пороги, стояла избушка, и на пороге, в самых дверях, виднелась фигура загорелого дровосека с грубыми, жесткими чертами лица. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на небо.

Серафина не задумываясь прямо направилась к нему – прекрасное, но дикое и странное видение с блестящими глазами, в жалких лохмотьях когда-то драгоценного наряда, с парой бриллиантов в ушах, сверкавших, как капли росы на солнце. На ходу, от движения, одна из ее небольших грудей то показывалась, то скрывалась под тонким кружевом ее разорванного лифа. В такое время дня, да еще прямо из леса, где все молчало, не успев пробудиться от сна, это видение смутило дровосека, и он попятился от принцессы, как от какой-нибудь лесной волшебницы.

– Я озябла, – сказала Серафина, – и я устала. Дайте мне отдохнуть и обогреться у вашего очага.

Дровосек видимо смутился, но ничего не ответил и стоял, как столб, глядя исподлобья на свою необычную посетительницу.

– Я заплачу, – сказала Серафина и тотчас же раскаялась в этих словах, быть может, уловив искорку скрытого страха или необъяснимого ужаса, мелькнувшего в его испуганных глазах.