И принцесса сидела и с восторгом смотрела на несравненную красоту этих звезд и черпала в них успокоение и совет. Яркими живыми картинами, отчетливо, как на холсте, вырисовывались теперь перед ее мысленным взором отдельные эпизоды минувшего вечера; она видела перед собой графиню с ее подвижным, выразительным веером; и громоздкого, громадного барона Гондремарка на коленях перед ней, и кровь на ярко выложенном паркете, и стук в дверь, и колыхание носилок вдоль аллеи, идущей от дворца, и канцлера, и крики, и шум штурмующей дворец толпы. Но все это казалось ей теперь далеким, фантастическим, и сама она все время не переставала живо ощущать мир, и спокойствие, и целительную тишину этой чарующей, прекрасной ночи.

Она взглянула в сторону Миттвальдена, и из-за вершины горы, скрывавшей его теперь от ее глаз, она увидела красное зарево, зарево пожара. «Лучше так! – подумала при этом она. – Лучше сидеть здесь, чем погибнуть в трагическом величии при свете пламени пылающего дворца!» Она не чувствовала ни малейшей искры жалости к Гондремарку, ни малейшего сожаления или заботы о Грюневальде. Тот период ее жизни, когда она всем на свете готова была пожертвовать ради того и другого или, вернее, ради своего личного честолюбия, был окончательно забыт, о нем напоминало разве мимолетное содрогание ее оскорбленного, ее поруганного самолюбия. Теперь у нее была только одна мысль: бежать! И еще другая, менее ясная, менее определенная, наполовину отвергнутая, но тем не менее властная, – бежать в направлении Фельзенбурга. На ней лежала обязанность освободить Отто – так ей подсказывало ее сердце или, вернее, ее холодный рассудок, а сердце ухватывалось и за эту обязанность с особой страстностью, потому что теперь ее охватила жажда ласки, потребность в сердечной доброте и участии.

Наконец она очнулась, словно пробудилась от долгого сна Она встала и стала спускаться под гору, где темный лес вскоре обступил ее со всех сторон и скрыл ее в своей зеленой чаще. И снова она шла торопливо все вперед и вперед, наугад, ничего не слыша впереди себя, ничем не направляемая. Лишь там и сям сквозь просветы между сосен мигали две-три звездочки, лишь там да сям одно какое-нибудь дерево выделялось среди своих соседей необычайной мощью и резкостью своих очертаний, да тут и там гуща кустов в одном каком-нибудь месте образовывала среди окружающей темноты еще более темное, совсем черное, жуткое пятно; или же в ветхом месте леса вдруг получалось более светлое туманно-сумеречное пятно, это как будто еще больше подчеркивало давящий мрак и безмолвие леса. Временами эта бесформенная тьма как будто вдруг сгущалась еще больше, и тогда ей начинало казаться, что ночь своими черными недобрыми глазами со всех сторон жадно смотрит на нее, провожая каждый ее шаг, подстерегая каждое ее движение. Тогда она останавливалась, и безмолвие леса росло и росло до того, что у нее начинало спирать дыхание. Тогда она принималась бежать, спотыкаясь, падая, цепляясь за кусты, но все спеша вперед и вперед, словно чувствуя за собой погоню. И вдруг ей стало казаться, что и весь лес двинулся с места и теперь бежит вместе с ней. Шелест и шум ее собственных шагов и движений, раздававшихся среди царящей здесь жуткой тишины, пробуждали повсюду слабое, сонное эхо, наполняя и сам воздух, и обступившую ее со всех сторон густую чащу леса смутными, бесформенными ужасами… Ее преследовал панический страх, страх деревьев, простиравших к ней со всех сторон свои косматые, колючие ветви, страх темноты, населенной бесчисленными чудовищами, призраками и безобразными лицами.