|
В то время как она бежала вниз по террасам сада, шум голосов и громкий топот сотен ног, ворвавшихся во двор и на плац-парад и быстро приближавшихся ко дворцу, слышался все ближе и ближе и становился все громче и громче. Этот натиск толпы походил на атаку кавалерии; над общим шумом и гулом выделялся звон стекла разбиваемых фонарей, а еще громче раздавалось из толпы ее собственное имя с самыми оскорбительными эпитетами и прилагательными, выкрикиваемое наглыми голосами, быть может, сотнями голосов. У дверей кордегардии[22 - Кордегардия – помещение для караула, охраняющего крепостные ворота, располагаемое обычно у входа или выхода из них, рядом с самими воротами. Нередко кордегардия представляет собой часть крепостного сооружения с возможностью для обороны.] прозвучал сигнал; затем раздался один залп, заглушенный дикими криками рассвирепевшей толпы, и одним дружным натиском миттвальденский дворец был взят приступом. Подгоняемая этими дикими голосами, принцесса неслась по саду, по темным тенистым аллеям и залитым звездным светом мраморным ступеням лестниц все вперед и вперед, по направлению к парку. Затем через весь парк, который в этом месте был не так широк, как в других, прямо в темный лес, примыкающий к нему почти вплотную. Таким образом, Серафина разом, одним махом, так сказать, покинула уютный, ярко освещенный бесчисленными веселыми огнями дворец, с его вечерними собраниями и развлечениями, и разом перестала быть царствующей особой, перед которой преклонялся весь двор. Она упала с высоты своего земного величия и даже с высоты цивилизации и комфорта и очутилась в жалком положении одинокой бродяжки, оборванной Золушки в темном, глухом лесу среди ночи.
Она шла все прямо, по прорубленной в лесу просеке, поросшей кустами терновника, репейником и всякой дикой растительностью, но здесь ей, по крайней мере, светили звезды. А там дальше, впереди, было, казалось, совершенно темно из-за сплетавшихся между собой косматых ветвей высокой сосновой чащи, образовавшей почти непроницаемый свод над ее головой. В это время здесь царила кругом мертвая тишина; все ужасы ночи, казалось, водворились здесь, в этой укрепленной цитадели леса; но Серафина продолжала двигаться вперед, на ощупь, поминутно натыкаясь на стволы деревьев и жадно напрягая свой слух, чтобы уловить хоть какой-нибудь звук, но, увы, напрасно!
Но вот она заметила, что почва леса как будто подымается в гору, и это обрадовало ее: она надеялась выйти на более открытое место. И действительно, вскоре она увидела себя на скалистой вершине, выдававшейся над целым морем темных сосен, над их красивыми зубчатыми верхушками. Кругом куда ни глянь всюду вырисовывались вершины гор и холмов, высокие и низкие, и между ними опять черные долины сосновых лесов, а над головой открытое, тоже темное, небо, сверкающее блеском бесчисленных звезд, а там, на краю западного горизонта, смутные силуэты гор. Чудесная красота ночного неба невольно зачаровала беглянку; теперь ее глаза светились так же, как звезды, светились непривычным, неведомым ей восторгом; и она испустила тяжелый вздох и облегчила им свою наболевшую грудь; ей казалось, что она погрузилась в упоительную прохладу и лучистое сияние далекого неба, совершенно так же, как она погрузила бы свою горячую руку в воду холодного ручья; ее трепетно бившееся сердце стало биться ровнее и спокойнее. Лучезарное солнце, победно шествующее над нами, заливающее своими золотыми и живительными лучами поля и луга и озаряющее своим сиянием безбрежное пространство полдневной лазури небес, являющееся благодетелем миллионов людей, – ничего не говорит горю одинокого человека, тогда как бледный месяц, подобно скрипке, воспевает и оплакивает только личные наши радости и горести. Только одни звезды, эти мигающие и мерцающие искорки, весело шепчущие нам что-то таинственное и неведомое, только они навевают нам неясные сны и предчувствия и действуют на нас успокоительно, как участие близкого и нежного друга. |
