Старый канцлер воздевал руки к небу и в страхе отворачивал голову от принцессы, стараясь смотреть в сторону. Сильные руки барона во время его падения оборвали нежную отделку корсажа, волан с подола оторвала сама Серафина, чтобы перевязать им рану, и только теперь Грейзенгезанг заметил это.

– Ваше высочество! – воскликнул он в ужасе. – В каком невероятном беспорядке ваш туалет!

– Возьмите волан, – сказала она все так же гордо и надменно, – перевяжите рану, надо остановить кровь! Ведь пока вы тут разглядываете мой туалет, этот человек может умереть, может изойти кровью.

Грейзенгезанг тотчас же обернулся к раненому и стал неумело и неловко перевязывать рану, стараясь остановить кровь.

– Он еще дышит, – повторял он, – значит, еще не все потеряно; он еще не умер…

– Ну а теперь, – приказала принцесса, все время не трогавшаяся с места и стоявшая гордо выпрямясь, как статуя на своем пьедестале, – если это все, что вы можете для него сделать, идите и приведите сюда людей, для того чтобы его вынести отсюда и тотчас же отнести домой.

– Мадам! – воскликнул канцлер. – Если это печальное зрелище хоть на одно мгновение представится глазам населения столицы, то… то все государство погибнет! Все падет разом! О боже!.. Как тут быть?

– Во дворце должны быть крытые носилки, – сказала Серафина. – Уж это ваше дело, чтобы его доставили в его дом благополучно. Я возлагаю это на вас. Вы мне ответите за это вашей жизнью.

– Понимаю, понимаю, ваше высочество, – беспомощно и плаксиво залепетал старик, – я это слишком хорошо понимаю. Но как это сделать? Откуда я возьму людей? Каких людей? Разве кого-нибудь из слуг принца? Они все были лично ему преданны, все его любили… Эти, пожалуй, не выдадут…

– Нет, не их. Зачем звать слуг принца? – воскликнула Серафина. – У меня есть свои люди, возьмите, например, моего Сабра.

– Сабра! Что вы, ваше высочество! Этот Сабра, этот масон!.. Да если он только хоть одним глазом увидит это и догадается о том, что здесь случилось, да он сейчас же ударит в набат! Нас всех прирежут, как овец к празднику, сию же минуту начнется резня!

Слушая его, Серафина, не вздрогнув, измерила мысленно всю глубину своего падения.

– Так возьмите кого хотите, кого знаете, мне все равно, – сказала она, – только пусть принесут сюда скорее носилки.

Когда Грейзенгезанг вышел и Серафина осталась одна, она подбежала к барону и с замиранием сердца старалась остановить кровь. Но прикосновение к телу этого великого шарлатана вызывало в ней чувство глубокого возмущения; она содрогалась с головы до ног.

В ее глазах, столь неопытных в распознавании тяжести ран, рана барона Гондремарка казалась смертельной; но она совладала с собой и, невзирая на внутреннюю дрожь, пробегавшую по всем ее членам, с большим умением и ловкостью, чем старый канцлер, забинтовала и заткнула сочащуюся кровью рану. Беспристрастный зритель, наверное, залюбовался бы бароном в этот момент, когда он лежал на полу в глубоком обмороке. Он выглядел таким величественным, крупным и статным; это была такая мощная махина, теперь лежавшая неподвижно, и черты этого умного, строгого лица, с которого в настоящий момент сбежало неприятное льстивое и лукавое выражение и напускная мрачность и суровость, теперь казались такими правильными, строгими, спокойными, даже почти красивыми.