– Я предлагаю, – сказала она странным, самой ей совершенно чуждым голосом, – освободить принца и не вступать в войну с соседями.

– Ах, мадам, я так и знал, что это будет; я это предвидел! Я знал, что ваше сердце возмутится против этого, как только мы дойдем до действительно крайне неприятного, но совершенно необходимого шага. Поверьте мне, мадам, я достоин быть вашим союзником, говорю это не хвастаясь. Я знаю, что вы имеете такие качества, которые мне совершенно чужды, и их-то я считаю за лучшее оружие в нашем арсенале; это прежде всего – женщина в королеве! Жалость, нежность, любовь и смех, то есть веселье; та чарующая улыбка, которая может делать счастливыми и награждать людей. Я умею только приказывать; я хмурый, мрачный и гневный, а вы не только обладаете способностью привлекать и очаровывать, любить и жалеть, но вы еще умеете и управлять этими чувствами и подавлять их там, где это является необходимым, там, где этого требует ваш рассудок. Сколько раз я восторгался в вас этим, даже в вашем присутствии, и я не раз высказывал это вам. Да, вам! – добавил он с особой нежностью, подчеркивая эти слова и как будто уносясь мыслью к минутам более интимных восторгов и восхищений. – Но теперь, мадам…

– Но теперь, господин фон Гондремарк, время для таких деклараций прошло! – крикнула она. – Я хочу знать, преданны вы мне или вероломны? Загляните в свою душу и ответьте мне; я не хочу больше слышать одни пустые слова, я хочу знать, что у вас на душе!

«Момент настал», – подумал Гондремарк.

– Вы, мадам?! – воскликнул он, подавшись немного назад, как бы в испуге и в то же время с недоверчивой, почти робкой радостью в голосе. – Вы сами приказываете мне заглянуть в мою душу?!

– Неужели вы думаете, что я боюсь вашего ответа? – крикнула принцесса и посмотрела на него такими горящими глазами, со вспыхнувшим яркой краской лицом и такой необъяснимой улыбкой, что барон откинул в сторону все свои сомнения и решился выступить в новой роли перед принцессой.

– Ах, мадам! – воскликнул он, опускаясь на одно колено. – Серафина! Так вы мне разрешаете? Значит, вы угадали мою заветную тайну? Неужели это так? Я с радостью отдам свою жизнь в ваши руки! Я люблю вас страстно, безумно, безрассудно! Люблю, как равную себе, как возлюбленную, как боевого товарища, как боготворимую, страстно желанную, очаровательную женщину! О желанная невеста! – воскликнул он, впадая в патетический тон. – Невеста разума моего, невеста души моей, невеста страсти моей! Сжальтесь! Сжальтесь над моей любовью, если не надо мной, вашим покорным рабом!

Она слушала его с удивлением, с бешенством, с отвращением и презрением. Его слова вызывали в ней чувство гадливости и омерзения, а вид его в те минуты, когда он, такой огромный и неуклюжий, ползал перед ней на коленях по полу, вызывал в ней злобный дикий смех, каким мы иногда смеемся под влиянием кошмара во сне.

– Стыдитесь! – воскликнула она. – Неужели вы не понимаете и не чувствуете, что это глупо, пошло, смешно и отвратительно! Что бы сказала на это графиня?!

И великий политик, величественный и грозный барон фон Гондремарк остался еще некоторое время стоять на коленях в таком душевном состоянии, которое невольно вызвало бы у нас жалость, если бы мы могли вполне его себе представить.