|
Сама едва сознавая, что она делает, Серафина стала искать глазами письмо, но фон Розен, которая не забыла забрать с собой документы и бумаги у принца, не забыла также унести и письмо. Дело в том, что фон Розен была старый вояка, и в моменты самого сильного волнения ум ее не затуманивался, а как будто еще больше обострялся. Мысль об этом возмутительном письме привела ей на память другое письмо, письмо Отто. Она встала и поспешно прошла на половину принца; мысли в голове у нее все еще путались. Когда она вошла в оружейную принца, ту комнату, где он чаще всего проводил то время, когда бывал дома, в ней шевельнулось какое-то странное, детское чувство страха. Здесь находился, ожидая возвращения своего господина, старый камердинер Отто. При виде чужого лица, смотревшего, как ей казалось, на ее растерянное, расстроенное лицо, в ней заговорил гнев, и она сердито приказала:
– Уйдите!
И когда старик повернулся и покорно пошел к двери, она вдруг остановила его.
– Постойте, – сказала она, – передайте, что как только барон фон Гондремарк прибудет во дворец, чтобы его пригласили пожаловать сюда, он застанет меня здесь.
– Слушаю-с, я передам в точности, – сказал старик.
– Да, тут должно быть письмо для меня… – начала она и вдруг замолчала.
– Ваше высочество найдет это письмо на том столе, – сказал старый слуга. – Мне не было дано никаких распоряжений относительно него, иначе бы вашему высочеству не пришлось самой беспокоиться.
– Нет, нет, нет! – закричала она. – Благодарю вас, я найду, я желаю быть одна.
И как только дверь за стариком затворилась, как только она осталась одна, Серафина бросилась к столу и схватила письмо, как добычу. В мыслях у нее все еще было смутно и туманно; ее рассудок, как месяц в облачную ночь, то скрывался за тучами, то выплывал из них и был светел на мгновение, а затем опять его заслоняли облака; так и ее мысли то становились ясными, то их заволакивал как будто какой-то туман; и минутами она понимала, что читает, а минутами смысл слов ускользал от нее.
«Серафина, – писал принц, – я не напишу здесь ни слова упрека; я видел ваш собственноручный указ, и я ухожу, покоряясь вашей воле. А что оставалось мне делать? Я истратил, я израсходовал на вас напрасно весь запас горевшей во мне любви, и больше у меня ее не осталось! Сказать вам, что я вас прощаю, бесполезно; теперь мы с вами расстались наконец навсегда по вашей воле, и этим вы освободили меня от моих добровольных уз. Я ухожу в заточение свободным человеком. Я ушел теперь из вашей жизни, вы можете наконец вздохнуть свободно, хотя мне казалось, что, насколько это от меня зависело, я никогда не мешал вам жить и дышать свободно; теперь вы избавились от супруга, который позволял вам покидать и игнорировать себя, и от принца, который передал вам свою власть и свои права, которыми вы воспользовались для того, чтобы столкнуть его с того трона, на который он вас возвел, а также избавились вы и от влюбленного, который полагал свою гордость в том, что всегда выступал вашим защитником у вас за спиной и никому не позволял не только оскорблять вас, но даже и злословить о вас за глаза. Чем вы мне за все это отплатили, вам, вероятно, подскажет когда-нибудь ваше собственное сердце гораздо громче, чем это могли бы сделать мои слова. Настанет день, когда ваши пустые мечты разлетятся как дым и вы увидите себя всеми покинутой; вы останетесь одна, и никто не пожалеет вас, никто не заступится за вас. Тогда вы вспомните
Отто».
Она читала эти последние строки с чувством невыразимого ужаса. |
