Она читала эти последние строки с чувством невыразимого ужаса. Да, этот день уже настал! Она была одна. Она была лжива, неискренна, она была бессердечна и жестока – и теперь раскаяние грызло ее. Но затем более резкой нотой врывался в ее душу, заглушая на время все остальное, голос честолюбия, голос ее оскорбленной гордости. Она была одурачена! Она оказалась беспомощной! Она обманулась сама, пытаясь обойти своего мужа! Да, не она обошла, а ее обошли! И все эти годы она жила, питаясь грубой лестью; она вдыхала в себя яд обмана, была шутом, дергунчиком в руках ловкого негодяя! Она, Серафина!.. И ее быстрый сообразительный ум видел уже перед собой последствия; она ясно предвидела свое падение, свой публичный позор и посрамление; она видела теперь всю гнусность, весь позор, все безрассудство и безумие своего поведения и всю свою хвастливую чванливость и напыщенность своих тщеславных замыслов, ставших поводом для насмешек и басней во всей Европе, при всех европейских дворах. Теперь ей вдруг припомнились все те гнусные толки и сплетни, которыми она пренебрегала в своем царственном величии, но теперь – увы! – у нее уже не хватало смелости презирать их или встречать их с надменным челом. Слыть любовницей этого человека! Может быть, потому… И она невольно закрыла глаза, чтобы не видеть ужасающего будущего. С быстротой молнии она сорвала со стены сверкающий кинжал и радостно воскликнула:

– Нет, я увернусь, я уйду от всего этого! Уйду из этого мирового театра с его громаднейшей сценой, на которой все люди подвизаются как актеры на подмостках, на которых зрители смотрят и одним аплодируют, а глядя на других, качают головами, жужжат и перешептываются!

И среди этих последних она теперь видела и себя, беспощадно бичуемую всеми. Но, слава богу, еще одна дверь оставалась перед ней открытой; у нее был еще один выход, и какой бы то ни было ценой, путем каких угодно мук и страданий она задушит этот жуткий смех издевательств. Она не станет посмешищем для всех. И она закрыла глаза, вознесла в одном глубоком вздохе молитву Богу и вонзила оружие себе в грудь. Но при удивительной остроте укола она невольно вскрикнула и как будто пробудилась и пришла в себя; к ней вернулось чувство реальности. Маленькое алое пятнышко крови явилось признаком этого поступка, вызванного безумным, безнадежным отчаянием. Но физическая боль от укола как-то разом натянула ее нервы, подействовала почти отрезвляюще, и весь ее план самоубийства разом рухнул.

В этот самый момент равномерные, размеренные шаги приближались по картинной галерее; и в этих знакомых шагах она сразу узнала шаги барона, которые она так часто радостно приветствовала, и даже в этот момент звук этих размеренных уверенных шагов подействовал на нее возбуждающе, как призыв к битве.

Она спрятала кинжал в складках своей юбки и, выпрямившись во весь рост, стояла прямо и гордо, сияя злобой и готовая встретить врага лицом к лицу.

Дежурный лакей доложил, и на приказание просить барон вошел, как всегда, уверенно и спокойно. Для него Серафина являлась ненавистной задачей, заданной ему строгим учителем, как стихи Вергилия[20 - Публий Вергилий Марон (70–19 гг. до н. э.) – крупнейший римский поэт. Наиболее известными его произведениями являются «Буколики», «Георгики» и в особенности «Энеида», ставшая национальным эпосом римлян. Став классиком при жизни, пользовался заслуженной славой как в античности, так и в Средневековье, и в эпоху Возрождения.] для ленивого ученика! И потому у него не было ни времени, ни желания замечать ее красоту, но на этот раз, когда он вошел и увидел ее стоящей во всем блеске волновавших ее страстей, в нем вдруг проснулось новое чувство к ней, чувство невольного восхищения и наряду с этим мимолетная искорка желания. И то и другое он заметил в себе не без некоторого удовольствия; ведь это было тоже оружие, тоже средство для достижения цели! «Если мне придется играть влюбленного, – подумал он при этом, а эта мысль всегда очень заботила его, – то я, пожалуй, сумею теперь сыграть это с некоторым подъемом.