– Господин фон Грейзенгезанг? – спросила она, возвысив голос так, чтобы ее могли слышать за дверью.

– Ваше высочество, я тут! – отозвался старик. – Мы слышали здесь крик и падение. Не случилось ли у вас какого-нибудь несчастья?

– Ничего подобного, – уверенно и твердо ответила Серафина, – с чего вы взяли! Я желаю говорить с вами, отошлите отсюда всех остальных.

Она вынуждена была переводить дыхание между каждой отдельной фразой, но теперь мысли ее были совершенно ясны. Она спустила обе половинки тяжелой бархатной портьеры, прежде чем отворить дверь и впустить канцлера Таким образом, ничей любопытный глаз не мог заглянуть в комнату и случайно заметить то, что здесь произошло. Впустив раболепного и трусливого канцлера, она снова задвинула засов и успела выйти из-за опущенной портьеры одновременно со стариком, запутавшимся в тяжелых складках бархата.

– Боже мой! – воскликнул он. – Барон!..

– Я убила его, – сказала Серафина, – ну да, убила!

– Ах, как это прискорбно!.. – вымолвил старик. – И так необычайно… совершенно необычайно. У нас не бывало еще подобных инцидентов… Ссоры любовников, – продолжал он скорбным тоном, – конечно, возобновляются, но… – И он не договорил. – Но, дорогая принцесса, во имя святого благоразумия, скажите мне, что же мы теперь будем делать? Ведь это чрезвычайно серьезный случай… чрезвычайно серьезный… с точки зрения морали, это ужасный, потрясающий случай! Я позволю себе на мгновение, ваше высочество, обратиться к вам, как к дочери, любимой и уважаемой дочери, и не утаю от вас, что это прискорбный случай, с точки зрения нравственности весьма предосудительный. А главная беда, что у нас теперь здесь мертвое тело! Что мы с ним будем делать?..

Все это время Серафина пристально смотрела на старого царедворца; ее надежда найти в нем советника и помощника в эту тяжелую минуту ее жизни, в этом ужасном положении разом разлетелась и заменилась презрением к этому старому болтуну. Она брезгливо посторонилась от этой жалкой беспомощности мужчины, и в тот же момент к ней вернулось все ее обычное присутствие духа, ее обычная решительность и рассудительность.

– Убедитесь, умер ли он! – приказала она, не считая нужным давать никаких объяснений этому жалкому человеку, а тем более оправдываться или защищаться перед ним. Кроме слов «убедитесь, умер ли он», она ничего больше не сказала и молча, гордо выпрямившись во весь рост, стояла и ждала ответа.

С самым сокрушенным видом канцлер приблизился к неподвижно распростертому на полу барону, и в тот момент, как он склонился над ним, Гондремарк открыл глаза и посмотрел в одну сторону и в другую.

– Он жив! – радостно воскликнул канцлер. – Мадам, он еще жив! – обратился он уже прямо к принцессе.

– Так помогите ему, – приказала она, не изменяя ни своей позы, ни тона голоса, – перевяжите его рану!

– Но у меня нет ничего под руками, никаких перевязочных средств, – возразил канцлер.

– Да разве вы не можете воспользоваться для этого ну хоть вашим платком, вашим галстуком, ну, словом, чем-нибудь! – с досадой воскликнула она.