|
Его гордость в броне его железной воли кипела и истекала кровью. О, если бы он мог сделать так, будто этого признания не было! Если бы он мог уйти, скрыться, провалиться сквозь землю! Если бы он только не называл ее своей невестой, своей возлюбленной! У него шумело в ушах, а в голове, точно рой пчел, жужжали мысли, сшибались, сталкивались и всплывали на поверхность одни за другими отдельные слова и выражения его признания. Спотыкаясь, поднялся он на ноги, и в первый момент, когда немая пытка наконец вырывается у человека наружу и когда она ищет себе выражения в словах, когда язык помимо нашей воли и рассудка выдает самые сокровенные помыслы и чувства человека, у него вырвалась фраза, о которой он потом сожалел в течение целых долгих шести недель.
– Ага! – крикнул он нагло и дерзко. – Графиня?! Так вот в чем весь секрет вашего возбуждения, ваше высочество! Да, теперь я его понимаю! Графиня – помеха вам! Она вам стала поперек дороги? Ха-ха!!!
И эта лакейская дерзость, эта наглость слов была еще умышленно подчеркнута вызывающим тоном взбесившегося хама. При этом на Серафину нашло какое-то затмение, как будто черная грозовая туча гнева и бешенства затмила на мгновение ее рассудок; она не помнила, что она сделала в этот момент, но только она слышала свой крик. Дикий, яростный крик раненой тигрицы, – и когда туман, застилавший ей глаза и рассудок, снова рассеялся, она отшвырнула от себя окровавленный кинжал, который до сего момента судорожно сжимала ее рука, сама того не чувствуя и не сознавая. В тот же самый момент она увидела Гондремарка с широко раскрытым ртом, отшатнувшегося назад, зажимавшего обеими руками рану, из которой сочилась кровь. Но затем с градом ужаснейших проклятий, каких она еще никогда в своей жизни не слыхала, этот ужасный громадный человек кинулся на нее, совершенно озверев от бешенства. В тот момент, когда она отступала перед ним, он вцепился в нее обеими руками, но, прежде чем она успела оттолкнуть его, пошатнулся и упал на пол. Она не успела даже испытать чувства страха при его нападении, как он уже упал у самых ее ног.
Спустя секунду он еще раз приподнялся, опершись на один локоть, а она стояла неподвижно, побелев как полотно, с остановившимся взглядом, полным ужаса, и смотрела на него.
– Анна! – крикнул он, приподнявшись. – Анна, помоги!..
И на этих словах голос его оборвался, и он упал навзничь, по-видимому, без всяких признаков жизни. Тогда Серафина стала бегать и метаться по комнате; она, заломив руки, задыхающимся голосом выкрикивала бессвязные слова В мыслях и чувствах ее царил сплошной хаос и ужас и какое-то мучительное желание проснуться, очнуться от этого страшного кошмара, который давил и душил ее.
В этот момент послышался стук в дверь; тогда она одним прыжком подскочила к двери и стала крепко держать ее, навалившись на нее плечом и всем корпусом; она держала ее со всей силой безумия и отчаяния, пока наконец ей не удалось задвинуть засов. После этого она как будто несколько успокоилась. Она вернулась к тому месту, где лежал барон, и смотрела на свою жертву. Стук в дверь становился громче и как бы настойчивее. «Он умер, – решила Серафина, глядя на Гондремарка, – я его убила!» Она, которая своей слабой нерешительной рукой едва сумела нанести себе укол, из которого вышло всего несколько капель крови, как могла она убить одним ударом этого колосса! Откуда взялась у нее такая сила?
А между тем стук в дверь становился все громче, все тревожнее, все менее и менее соответствующий обычному спокойному течению жизни в этом дворце. Как видно, там, за дверью, ее ждал скандал, огласка и бог весть какие ужасные последствия, предугадать которые она боялась. Теперь уже за дверью слышались голоса, и среди них она узнала голос канцлера. |
